Старший брат по неволе.

Ночь опустилась на дом Итадори тихо, безветренно. Луна висела над полями — бледная, равнодушная. В доме спали: Юдзи на своём футоне, раскинувшись и сбив одеяло в ком; Сукуна в гостиной — или делал вид, что спал. Мегуми лежал на запасном футоне у стены, прислушиваясь к дыханию дома. Половицы поскрипывали, оседая после дневного тепла. Где-то на кухне капал кран — нужно было подтянуть прокладку, да руки ни у кого не дошли. Он сел, морщась от боли в плече. Повязка держалась, но рана ныла. Вытащил телефон из куртки, висевшей на стуле. Экран загорелся — половина второго, связь слабая, но для сообщения хватит. Открыл чат с Годжо и начал набирать: «Годжо-сан. Докладываю. Объект „Сукуна“ не просто осколок души. Он имеет полноценное тело не известного происхождения. Пятнадцать лет живёт в семье Итадори под именем Рику. Приёмный дед знал, кто он. Вчера старик умер. Второй внук, Итадори Юдзи, в критический момент проглотил один из пальцев и стал сосудом. Но сам Сукуна при этом не исчез и не перешёл в него. Они существуют одновременно: Сукуна как самостоятельное тело, Юдзи как носитель части его силы. Подобных случаев в истории нет. Нужен совет по дальнейшим действиям.» Палец завис над кнопкой «Отправить». В коридоре скрипнула половица. Мегуми поднял голову. В дверном проёме, в густой темноте, на него смотрели четыре алых глаза — два на месте, два чуть ниже, на скулах, открывшиеся неслышно, пока он печатал. Телефон выпал из пальцев на одеяло. Экран погас. Сукуна вошёл в комнату. Не крадучись — просто беззвучно, как умеют ходить только те, кто провёл тысячу лет в ожидании. Чёрные полосы на его лице были тонкими, почти изящными линиями на лбу, скулах и подбородке. Розовые волосы в лунном свете казались пепельными. Он поднял телефон, включил экран и пробежал глазами по строчкам. Выражение его лица не изменилось. — Подробно, — сказал он, не глядя на Мегуми. — И довольно точно. Только вывод неверный. Он выключил телефон, опустил в карман своей старой домашней куртки и перевёл взгляд на Мегуми. Тот не шевелился — не от страха, а от древнего, инстинктивного паралича, который включается, когда понимаешь, что любое движение бесполезно. — Ты просишь совета, — продолжил Сукуна. Голос его звучал тихо, почти буднично. — Но совет — это уже половина доноса. Получив это сообщение, твой Годжо будет обязан доложить наверх. Совет старейшин узнает, что ты находился в одном доме с Королём Проклятий, не предпринял попытки его уничтожить и даже, — он скользнул взглядом по перевязанному плечу Мегуми, — принимал от него помощь. Старейшины не славятся гибкостью мышления. Для них это трибунал. Он подошёл ближе. Наклонился — не резко, а плавно, как наклоняется тень, когда солнце меняет угол, — и провёл пальцем по щеке Мегуми. Ноготь, острый, как миниатюрный клинок, оставил тонкий алый след от скулы до подбородка. Мегуми стиснул зубы, но не дёрнулся. Кровь выступила мелкими бусинами. — Умереть из-за сообщения глупо, — произнёс Сукуна, выпрямляясь. — Особенно для шамана, который уже один раз едва не погиб, защищая чужих ему людей. Это говорит о том, что у тебя есть инстинкты помимо протокольных. — Он вытер палец о рукав. — Вот почему ты ещё жив. Но урок нужен. Твой телефон побудет у меня. Когда научишься думать головой, а не уставом — возможно, верну. Он развернулся к двери. У порога остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Царапина заживёт. Шрама не останется. Но каждый раз, глядя в зеркало, помни: ты жив, потому что я позволил. Тени в углах комнаты дрогнули и снова замерли. Мегуми остался один. Он коснулся щеки. Пальцы стали влажными. Посмотрел на кровь, чернеющую в лунном свете, и впервые за сегодня подумал не о протоколе, не о старейшинах, не о Годжо. А о том, что Сукуна ни разу не повысил голос. И о том, что он сказал «я позволил» — не как угрозу, а как констатацию факта. --- Утро началось с крика: — Фусигуро! Ты как спал? Я кашу сварил, Харуко-сан огурцов принесла, и где-то было варенье из хурмы! Дед его делал ещё в позапрошлом году, оно должно быть сладкое-сладкое! Сейчас найду! Мегуми вышел на кухню, где Юдзи уже гремел посудой, и сел к столу. Из сада тянуло холодной землёй и прелым листом. Сукуна сидел у окна с чашкой чая, прямой, как клинок, и смотрел на старую яблоню. — Что с щекой? — спросил Юдзи, ставя перед Мегуми тарелку риса. — Поцарапался ночью. — Дай посмотрю. — Юдзи наклонился, бесцеремонно изучая царапину. — Ровная какая. Как будто ножом провели. Ты уверен, что всë нормально? — В темноте за дверной косяк зацепился. Там гвоздь торчит. — Надо вытащить. Рику-тян, у нас молоток где? — В сарае, — ответил Сукуна, не оборачиваясь. — Я потом схожу, — пообещал Юдзи и сел рядом с Мегуми, почти вплотную. — Ты ешь давай. А хочешь, я тебе деревню покажу? У нас тут храм старый на холме и речка, и Кейко-сан из пекарни делает булочки с каштанами. Она меня знает с детства, может, и тебе скидку сделает! ...Фусигуро такой тихий с утра... наверное, не выспался... или всё ещё переживает из-за того боя... надо его отвлечь... храм покажу, и речку, и булочки... может, ему понравится... хорошо бы он подольше остался... с ним Рику-тян меньше ворчит... Сукуна поставил чашку на стол с коротким стуком. — Твой друг, — сказал он, не оборачиваясь, — вчера едва не погиб. Дай ему хотя бы доесть. — Я не «друг», — тихо поправил Мегуми. — Я... — Ты гость, — перебил Юдзи. — А гостей надо кормить. Это закон. Дед всегда говорил: голодный гость — позор для хозяина. Так что ешь! Мегуми взял палочки. Юдзи, убедившись, что процесс пошёл, снова повернулся к Сукуне: — А ты чего сегодня ворчливый сильнее обычного? — Я не ворчливый. — Ворчливый. Даже Фусигуро заметил. Фусигуро, он ворчливый? — Я воздержусь от ответа, — сказал Мегуми. — Вот видишь! — Юдзи просиял. — Даже он согласен, просто вежливый! Сукуна медленно повернул голову и посмотрел на брата. В алых глазах читалось выражение, которое Юдзи расшифровал мгновенно: «Я тебя ненавижу». — Я тебя тоже, — сказал Юдзи. — Булочку будешь? Сукуна вернулся к окну. За его спиной Юдзи снова заговорил — на этот раз с Мегуми, перечисляя достопримечательности деревни в алфавитном порядке. Мегуми слушал и машинально трогал царапину на щеке. Она уже начинала затягиваться. ...надо ещё про техникум расспросить... что там за люди... какие учителя... вдруг они Рику-тяна обидят?.. ну, попытаются... а он им... нет, надо чтобы он никого не покалечил... — Юдзи, — сказал Сукуна. — Ты обещал показать Фусигуро сад. Идите. Я закончу здесь. — А ты к нам выйдешь? — Позже. — Ладно. — Юдзи встал и потянул Мегуми за рукав. — Пойдём, там правда красиво. Яблоня старая — её ещё дед сажал. А в сарае у нас... ой, нет, в сарай пока не ходи, там Рику-тян крыс выводил, и запах до сих пор странный... Они вышли. Дверь хлопнула. Голоса — звонкий Юдзи и короткие, скупые ответы Мегуми — стали удаляться. Сукуна вынул из кармана телефон Фусигуро. Включил. Неотправленное сообщение всё ещё висело в черновиках. Он прочитал его снова, отметил сухость слога, точность формулировок, отсутствие паники. Парень умел докладывать. Плохо. Он удалил сообщение и зашёл в настройки. Сим-карту оставил — пусть думает, что телефон просто разрядился. А сам аппарат выключил и убрал обратно в карман. ...Рику-тян обещал выйти к нам... я знаю, что он выйдет... он всегда выходит... даже когда говорит «позже», всё равно приходит... потому что он заботится... он всегда заботится... — Заткнись уже, — пробормотал Сукуна, но без злобы. Он налил себе ещё чаю и вышел на веранду. --- Во дворе Юдзи как раз закончил экскурсию по саду и перешёл к практической части — пытался научить Мегуми отличать хурму от дикой сливы по голым ветвям. — Вот эта — хурма. У неё кора темнее, и почки тупые. А это слива — видишь, ветки зигзагом? Дед говорил, что сливу обрезать надо в феврале, а хурму — в марте, но я никогда не запоминал, и Рику-тян меня всегда ругал... — Я не ругал, — сказал Сукуна, спускаясь с крыльца. — Я объяснял. Раз десять. Ты не слушал. — О, ты вышел! — Юдзи помахал ему. — Фусигуро, смотри, он вышел! Я же говорил! Мегуми перевёл взгляд с Юдзи на Сукуну и обратно. В утреннем свете, без чёрных полос, без дополнительных зрачков, в старой рабочей куртке поверх футболки, Король Проклятий выглядел как обычный угрюмый подросток. Старший брат, которого вытащили из дома, когда он хотел побыть один. — Фусигуро, — сказал Сукуна, останавливаясь в двух шагах. — Ты так и не рассказал, как работает твоя техника. — Я не собираюсь пока... — начал Мегуми. — Собираешься. – сухо отозвался Сукуна. — О, точно! — Юдзи повернулся к Мегуми. — Расскажи! Ну пожалуйста! Что ты там говорил про тени? Это как? Мегуми вздохнул. Перечить им обоим одновременно было бессмысленно. — «Десять теней», — начал он. — Я формирую сикигами из собственной тени. Тень выступает посредником между мной и тем, кого я призываю. — Покажи, — потребовал Сукуна. Мегуми помедлил, потом сложил пальцы в знак. От его ног тень метнулась вперёд, сгустилась, и из земли бесшумно выпрыгнули две собаки — белая и чёрная. Белая вильнула хвостом и тут же подбежала к Юдзи обнюхать. Чёрная осталась рядом с хозяином, насторожённо косясь на Сукуну. Тот стоял неподвижно, и чёрная, встретив его взгляд, тихо заскулила и попятилась. — Они тебя боятся, — заметил Мегуми. — Пусть боятся. Здоровый инстинкт. Юдзи уже сидел на корточках, чесал белую за ухом и что-то восторженно шептал. Белая сикигами, кажется, была совершенно счастлива. Мегуми наблюдал за этой сценой и думал о том, что его собаки никогда никому не давались так сразу. Даже ему самому поначалу. А Юдзи — просто опустился рядом, и всё, сторожевой пёс превратился в щенка. — Они могут быть в разведке, — сказал Мегуми, возвращаясь к объяснению. — Могут атаковать. Если уничтожить сикигами, его сила переходит к следующему призыву. Но сам я могу призывать их ограниченное число раз. — А остальные? — спросил Сукуна. — Ты сказал «десять». — До остальных я пока не дорос. Сукуна кивнул — коротко, по-деловому. Мегуми вдруг понял, что это был не допрос. Это была оценка — профессиональная, безличная, как полководец оценивает потенциал новобранца. ...они говорят о технике... я половину не понимаю... но Рику-тян, кажется, доволен... он так кивает, когда ему что-то нравится... а Фусигуро серьёзный, но собаки у него хорошие... значит, и хозяин хороший... Сукуна снова почувствовал этот поток — тёплый, ровный, неиссякаемый. Мысли Юдзи текли без фильтра, без защиты, и в них не было ни страха, ни подозрения. Только любопытство. Только желание, чтобы всем было хорошо. — Юдзи, — сказал Сукуна. — У нас остались те булочки с анко? — Какие? Вчерашние? Да, на кухне! — Принеси. — Тебе? — Юдзи вскочил. — Фусигуро. Он вчера потерял много крови, а ты его таскаешь по всему участку. Пусть поест. — Точно! — Юдзи хлопнул себя по лбу и побежал в дом. Его голос донёсся уже из кухни: — Я ещё чай заварю! Свежий! Мегуми остался во дворе вдвоём с Сукуной. Собаки исчезли — белая растаяла с довольным видом, чёрная скрылась в тени, не поворачиваясь к Королю спиной. — Ты мог убить меня ночью, — сказал Мегуми негромко. — Мог, — согласился Сукуна. — Почему не убил? Сукуна посмотрел на дом, откуда доносился грохот посуды и обрывки насвистываемой мелодии. — Потому что ты ему нравишься, — сказал он. — Не разочаруй его. И пошёл к веранде, оставив Мегуми стоять под голой яблоней с чувством, что он только что получил не объяснение, а что-то гораздо более сложное. Что-то, что он пока не мог расшифровать. --- К вечеру небо затянуло облаками. Дождь не шёл, но воздух стал влажным и тяжёлым. После ужина Мегуми ушёл в комнату — отсыпаться, как он сказал. Юдзи вызвался мыть посуду и делал это с обычным энтузиазмом, расплёскивая воду на пол. — Рику-тян, — сказал он, не оборачиваясь. — А Фусигуро надолго у нас? — Не знаю. — Если он захочет остаться, ты не против? Сукуна, вытиравший стол, помедлил с ответом. — Это твой дом, — сказал он наконец. — Если ты хочешь, чтобы он остался, пусть остаётся. — Это наш дом, — поправил Юдзи. — И я хочу, чтобы ты тоже был не против. Не просто «пусть остаётся», а чтобы нормально. Как вчера, когда ты сказал, что мы справимся втроём. — Я такого не говорил. — Говорил. — Юдзи обернулся и посмотрел на него с улыбкой. — Ты сказал: «Мы справимся. Ты, я и Фусигуро». Я запомнил. Сукуна положил тряпку на край раковины. — Ты невозможный человек, — сказал он. — Ага. — Юдзи просиял. — Но ты всё равно меня любишь. Сукуна вышел на веранду. Сел на ступеньку. Дождь наконец начался — мелкий, шелестящий по сухой траве. В доме Юдзи домывал посуду и что-то напевал себе под нос — бессвязное, радостное, совершенно невыносимое. Сукуна вытащил из кармана чужой телефон. Холодный пластик. Чёрный экран. Он повертел его в пальцах, потом убрал обратно. Из дома вышел Мегуми. Он должен был спать, но, видимо, тоже не мог. Сел на другом конце веранды, на безопасном расстоянии. — Твой телефон, — сказал Сукуна, не оборачиваясь. — Я верну его. Когда придёт время. Мегуми промолчал. — Ты ему нравишься, — продолжил Сукуна. — Он уже строит планы, как вы будете вместе учиться в техникуме. Команда. Он, я и ты. — Я не просился в команду. — Никто не просится. Это случается. — Сукуна помолчал, глядя на дождь. — Пятнадцать лет назад я не просился в этот дом. Меня принесли в корзине. Старик взял. Юдзи — он тогда был младенцем — схватил меня за палец и не отпускал. Я не просил ни одного из них. Но они мои. Мегуми слушал. Впервые Король Проклятий говорил с ним не как с врагом. Даже не как с пленником. Просто говорил. — Ты не обязан оставаться, — сказал Сукуна. — Утром можешь уйти. Но если останешься — помни, что я сказал ночью. Ты жив, потому что я позволил. Это не изменится. Но теперь у этого есть вторая причина. — Какая? — Ты полезен. И Юдзи тебе доверяет. Не разочаруй его. Он встал и ушёл в дом. Мегуми остался на веранде один, под шум дождя. Он потрогал царапину на щеке — она затянулась, осталась только тонкая розовая полоска, которая исчезнет через пару дней. И подумал, что за всю свою жизнь не встречал ничего более противоречивого, чем это: монстр, который угрожает тебе смертью, а через минуту предлагает булочки и говорит «он тебе доверяет» так, будто это самое важное.