here comes the sun

Рим давил духотой, хотя на дворе стояла ранняя весна. Или, может, Оби‑Ван Кеноби просто слишком привык к промозглому и дождливому Лондону? В любом случае это не меняло главного: находиться в конференц‑зале университета Ла Сапиенца было почти невыносимо. Воздух здесь, казалось, пропитан высокомерным интеллектом. Такую обстановку Оби‑Ван выносил хуже всего. Впрочем, возможно, причина заключалась вовсе не в этом. Он попытался сосредоточиться на докладе, но взгляд снова и снова скользил к девушке, сидящей через два ряда от него. Её присутствие будто перестраивало пространство вокруг: напыщенные фразы лектора теряли смысл, как и мысли Оби-Вана, которые постоянно путались, когда она открывала рот и задавала вопросы. Правда, последние десять минут она молчала. Сатин Крайз, разумеется, не смотрела в его сторону. С идеально прямой спиной и чуть приподнятым подбородком она изображала крайнюю увлечённость выступлением профессора из Болоньи, который с пафосом рассуждал о семиотике барочных потолочных фресок. Оби‑Ван, впрочем, готов был поклясться своей будущей дипломной работой: последние три минуты Сатин бездумно выводила в блокноте абстрактные завитки и геометрические фигуры. Он слишком хорошо знал эту её привычку: сперва машинально заправить прядь светлых волос за ухо — явный признак скуки, — а затем демонстративно нахмурить тонкие брови, создавая безупречную иллюзию глубокой рефлексии. И именно эта отточенная до мелочей игра вызывала в нём глухое раздражение. Или всё-таки восхищение? Оби-ван ненавидел, как быстро Сатин перелистывала страницы блокнота, когда он находился рядом. Словно каждая секунда его присутствия в том же здании была личным оскорблением её интеллектуального превосходства. Ненавидел её манеру ввязываться в бессмысленные споры, а потом демонстративно игнорировать его неделями. Так случилось и сейчас: ещё до начала конференции они не сошлись во мнениях насчёт Боттичелли — он отстаивал идею символизма в «Рождении Венеры», она же настаивала на сугубо мифологическом прочтении. В итоге Оби‑Ван должен был радоваться тишине, тому, что эта блондинка больше не цепляется к нему и не бросает колкие замечания через плечо. Но вместо облегчения внутри разрасталась странная пустота и тоска. Что было вдвойне глупо, ведь они не находились в разлуке... Да и взаимоотношения у них были слишком запутанными. Они не были приятелями, а для просто однокурсников чересчур активно интересовались друг другом. Вот такой получился парадокс. На самом деле ирония сложившейся ситуации била по нервам. Ибо после поступления в университет Оби‑Ван твердил себе, что учёба — его главный приоритет. Особенно после болезненного разрыва с Сири Тачи, который оставил в душе глубокую, ноющую рану. Он нашёл спасение в книгах, лекциях и исследованиях — в скрупулёзном разборе композиций эпохи Возрождения и анализе символики. Всё было под контролем, пока в его жизнь не ворвалась Сатин Крайз. Для всех она олицетворяла собой леди совершенство и даже получила прозвище «герцогиня» за свои аристократические замешки». Но Оби-Ван, к сожалению, сразу же не вошёл в круг её друзей. Сатин перевелась в Оксфорд во время его учёбы на втором курсе и попала к нему в группу. И тут же между ними возникло необъяснимое напряжение — будто искра, готовая в любой момент вспыхнуть в полноценный конфликт. Почему — Оби‑Ван не помнил. Казалось, они невзлюбили друг друга с первого взгляда, потому что у них был разный подход к пониманию искусства. Сатин вовсем умудрялась видеть высшую цель, а он порою позволял себе более приземленную трактовку. А его сарказм заставлял Сатин беситься больше всего, что усиливало напряжённую обстановку между ними. Квай‑Гон Джин, профессор кафедры искусствоведения и неформальный наставник Оби‑Вана, не упускал случая подшутить над этой странной враждой, намекая, что между ними приключилась любовь в отрицательной форме. Оби‑Ван лишь хмурился в ответ, хотя в глубине души понимал: что‑то в этой ситуации все действительно было не так просто. И вот сейчас он поймал себя на том, что уже два часа ловит каждое её движение. Он следил за тем, как она хмурит брови, задумавшись, как чуть заметно вздыхает, как откидывает прядь волос за ухо — будто эти мелочи имели какое‑то значение для его диплома или будущей карьеры. Но искусствоведение — это, в конце концов, наука о деталях, а он всегда был дотошным. Да, именно так. Он убеждал себя в этом, снова и снова. Но почему тогда сердце сбивается с ритма, когда она случайно поворачивает голову в его сторону? Почему каждый её жест кажется важнее всех лекций, всех книг, всех теорий, которые он так старательно изучал? Он ненавидел эту слабость — и в то же время не мог сопротивляться.

***

Во время перерыва они, разумеется, умудрились встретиться, выбрав одно и то же кафе — словно судьба специально подталкивала их друг к другу, несмотря на взаимную неприязнь. Оби‑Ван заказал себе эспрессо, чувствуя, как Сатин остановилась в трёх шагах слева. — Кеноби, — произнесла она вместо приветствия, даже не глядя на него. — Крайз, — он отзеркалил её интонацию, помешивая кофе маленькой ложкой. — Слышал, твоя презентация о работах Бернини вызвала фурор на утренней секции. Один из местных профессоров похвалил? Сатин, наконец, удостоила его взглядом — и Оби‑Ван мысленно проклял все фрески Сикстинской капеллы за то, как свет падал на её скулы. Высокие, резкие и аристократические. В них читалась какая‑то древняя, почти мраморная безупречность. Сейчас Сатин, несмотря на пылкий нрав, напоминала античную статую: холодную и недосягаемую, но при этом необъяснимо прекрасную. — Профессор Мотма, — уточнила она, — действительно обладает тонким вкусом. Не то что некоторые, кто защищает работы Караваджо, игнорируя всю подрывную эстетику. — «Некоторые» защищают научную объективность, — парировал Оби‑Ван, делая глоток слишком горячего кофе и едва сдерживая гримасу. — В отличие от тех, кто превращает каждое искусствоведческое исследование в манифест личной травмы. Сатин улыбнулась. Но не той улыбкой, которую она дарила коллегам или профессорам. Не ощущалось никакой мягкости и одобрения, за которыми следовали лёгкий наклон головы и едва заметный прищур глаз. Нет, эта улыбка была другой: острая, как лезвие, с едва уловимым напряжением в уголках губ. Она гласила об опасности — и Оби‑Ван готов был подписать контракт с дьяволом за право считать себя причиной этой улыбки. Ибо так всегда случалось перед началом их словесных баталий. Он знал этот сценарий наизусть: сначала — холодная улыбка, потом — колкий вопрос, затем — стремительный обмен аргументами, в котором Сатин закипала, как вулкан, выбрасывая на поверхность потоки красноречия и безупречной логики. Её глаза азартно сверкали, голос становился чётче, а каждое слово било точно в цель. И в эти мгновения она была особенно красива. — Ты даже не представляешь, Кеноби, как я скучала по твоему снобизму, — сказала она, отступая на шаг. — Он такой… предсказуемый. — А я скучал по твоему умению видеть во мне своего главного врага, — ответил он, наклоняя голову. — Но знаешь, что восхищает больше всего? Твоя уверенность, что отсутствие слов равно моему поражению. — Разве нет? — Сатин подняла бровь. — Ты сделал всего два глотка кофе за пять минут нашего разговора. Ты теряешь самообладание, дорогой Оби-Ван. Это на тебя не похоже. Оби‑Ван нарочито медленно допил эспрессо, поставил чашку на стол и, выдержав паузу, наклонился чуть ближе — так, что между ними оставалось меньше этикетки, но больше личного пространства, чем требовали приличия. — А ты, Сатин, слишком много анализируешь. Это искусствоведческая конференция, а не философский диспут. — парировал он, — Зачем везде всё связывать с высшей философией? Или ты всерьёз решила, что после двух лет конкуренции на кафедре я буду с тобой откровенничать? Выражение лица Сатин оставалось невозмутимым. Это была их главная игра — кто моргнёт первым или отведёт взгляд — тот продемонстрирует каплю уязвимости. Сатин прищурилась, и в серо‑голубых глазах мелькнуло что‑то неожиданно притягательное. — Ты никогда не бываешь откровенным, Оби-Ван. В этом вся проблема, — её прозвучал непривычно тихо. Проблема. Оби-Ван ненавидел это слово с тех пор, как Сатин впервые произнесла его. На втором курсе, после их совместной презентации о символике света в живописи Рубенса — там, где их голоса звучали в унисон, а профессор Йода, улыбаясь, заметил, что «они, должно быть, давно работают в паре». Оби‑Ван тогда слишком поспешно фыркнул. А Сатин, не меняя выражения лица, произнесла: «в этом вся проблема». И они разошлись по разным углам аудитории, как два полюса одного магнита, которые почему‑то отталкивался, хотя физика утверждала обратное. Сценарий с точностью повторился и сейчас, ведь озвучив свою последнюю фразу, Сатин стремительно обернулась, и только стук каблуков напомнил о её недавнем присутсвии.

***

После обеда Оби‑Ван должен был выступать в Зале фресок, которая представляла собой маленькую, изысканную комнату с подлинными росписями XVII века, где каждый сантиметр был пропитан вековой историей и застывшими взглядами ангелов на сводах. Он подготовил блестящий доклад о картезианском дуализме в натюрмортах, тщательно выверяя каждый тезис и цитату. Но за пять минут до выхода он вдруг осознал, что совершенно не помнит ни одного аргумента. Потому что в первом ряду, справа, заметил Сатин. Она смотрела прямо на него, сложив руки на коленях, как школьница на экзамене. Или как судья, готовый вынести вердикт. Её взгляд был слишком внимательным и изучающим, и от этого у Оби-Вана предательски пересохло в горле. — Искусство барокко, — начал он, чуть охрипшим голосом, — часто понимают как избыточность. Как страх пустоты или желание заполнить каждую поверхность. Но если посмотреть глубже… Он говорил уверенно, почти вдохновенно: жестикулировал, точно указывая на проекции, ссылался на источники, вставлял остроумные замечания про современные интерпретации, которые вызывали сдержанные улыбки в зале. Он чувствовал ритм выступления, ловил внимание аудитории — пока не переключил слайд: «Ужин в Эммаусе» сменился детальной проработкой виноградной грозди. И тут он увидел, как Сатин чуть заметно кивнула. Один раз. Она, будто одобряла его подход. Оби‑Ван запнулся на полуслове. В груди что‑то дрогнуло. На мгновение он потерял нить мысли, но быстро собрался. — …и поэтому, — автоматически закончил он, стараясь сохранить невозмутимый вид, — мы видим не просто фрукт, а теологический спор о плоти и духе. Спасибо за внимание. Раздались аплодисменты. Коллеги задавали вопросы — кто‑то из вежливости, другие, наоборот, действительно заинтересованно. Оби‑Ван отвечал рассеянно, всё время ловя себя на мысли, что Сатин больше не смотрит на него. Она что‑то быстро печатала в телефоне, наклонив голову и полностью погрузившись в свой мир. И когда он закончил последний ответ, она поднялась, даже не взглянув в его сторону, и направилась к выходу.

***

Оби‑Ван не побежал за ней. Разумеется, нет. Он вежливо улыбнулся оставшимся слушателям, обменялся парой дежурных фраз с коллегами о «глубокой интерпретации» и «неожиданном ракурсе», ответил на пару формальных вопросов — и вышел из зала минуты через три, достаточно для того, чтобы не выглядеть преследователем. Сатин стояла у окна в конце коридора, и римское солнце падало на её волосы, делая их почти прозрачными. Лучи играли на прядях, создавая ореол вокруг головы — будто на старинной гравюре. — Ты пришёл за моей персональной оценкой, Оби-Ван? — спросила она, не оборачиваясь. — Я пришёл, потому что в зале душно, — ответил он, останавливаясь в паре шагов позади. — Врёшь, — коротко бросила Сатин. — Постоянно, когда ты рядом. — усмехнулся Оби‑Ван, всё ещё глядя на игру света в её волосах. Она наконец повернулась, и он заметил, что её глаза сегодня кажутся ещё более серо‑голубыми, почти как небо над Римом в ясный полдень. — Доклад был хорош, — непривычно миролюбивым тоном сказала она. — Виноградная гроздь — это действительно сильный ход. Я раньше не замечала этой детали. — Спасибо. Твое выступление тоже… — он на мгновение сделал паузу, — не было лишено остроумия. — «Не было лишена остроумия», — повторила она, кривя губы. — Боже, ты даже комплимент формулируешь как тезис в диссертацию. Кто тебя этому научил? — Мой научный руководитель, — Оби‑Ван снова усмехнулся, потому что Квай‑Гон и впрямь советовал ему отвечать более нейтрально, если он не хочет ссориться с Сатин. — Он говорил: «Избегай эмоциональных оценок — они открывают уязвимые места». Сатин вдруг рассмеялась. Римский вечер отразился в её зрачках как маленькое солнце — тёплый золотистый отблеск, который смягчил черты её лица и стёр привычную настороженность. — Знаешь что? — сказал он, подойдя ближе. — Вся эта конференция, люди и доклады о разных стилях и эпохах… Я устал. Пойдём куда‑нибудь, где нет искусствоведов. Ну, кроме тебя, конечно, но с этим я уже смирился. Это была не шутка, а долгожданное и в каком-то смысле неизбежное приглашение, после которого непривычно было видеть Сатин столь удивленной. Несколько секунд она собирала выпавшие из пазла мысли, словно пыталась понять, не послышалось ли ей, пока на лице Оби-Вана не возникла мягкая улыбка, совсем не похожая на его обычную ироничную усмешку. — Ты предлагаешь мне… пойти куда‑то? Вдвоём? — переспросила Сатин, словно считала, что он решил совместно ограбить Ватиканскую библиотеку. — Не называй это свиданием, если факты тебя пугают, — ответил Оби-Ван, уже шагая к выходу. — Назовём это… экспериментом. Чисто научный интерес… Сколько нам потребуется времени наедине, чтобы не поругаться? — Ах, чисто научный, — усмехнулась она, догоняя его. — Тогда я согласна принять участие в твоём нелегальном эксперименте. При условии, что ты придумаешь что‑нибудь интересное. — Разумеется, — кивнул он. Они вместе шли по улице, и вечерний Рим накрыл их с головой — гул моторов и гомон туристов на площади Венеции наконец-то помогли развеяться и почувствовать ритм настоящей жизни. Оби-Ван и Сатин сами не заметили, как оказались в маленькой траттории на улочке, которую ни один гид не посоветовал бы туристам. Каменные стены, помятые скатерти, дешёвое кьянти и хозяин — полный жизнерадостный мужчина, который почему‑то сразу решил, что они — молодая парочка, и поставил на стол одну свечу для создания романтической обстановки. Сатин не стала поправлять его, только попросила меню. Оби‑Ван поймал её взгляд и едва заметно улыбнулся и зажёг свечу, когда они заказали пасту и красное вино. Разговор шел умеренно, на отвлеченные темы, пока спиртное не подействовало и окончательно не раскрепостило их. — Ты никогда не спрашивал, — первой с откровений начала Сатин. — Почему я веду себя с тобой как… — Будто тренируешь режим стервы? — подсказал Оби-Ван, наливая ещё вина. — …как человек, которому не всё равно, — закончила она. — Мы три года соревнуемся, Бен. — Сатин впервые назвала его так, и Оби-Ван удивленно приподнял брови, — Три года я доказываю, что мои интерпретации лучше твоих, и что я могу написать статью быстрее. А ты сидишь с этим своим вечным спокойствием, с этой дурацкой уверенной улыбкой, и я ненавижу себя за то, сколько времени трачу, чтобы придумать, как тебя задеть в ответ на твой сарказм! — Сатин… — Оби-Ван поднял руки в применительно с жесте. — Не перебивай, я не закончила. — Она подняла глаза, и в них не было холодности. — Я пришла сегодня на твое выступление не потому, что хотела найти ошибку. Я пришла, потому что мне нравится тебя слушать. А ты… чёрт возьми, Кеноби, ты ненавидишь Караваджо так же страстно, как я люблю Бернини. И это заводит меня больше, чем я готова признать. Оби‑Ван замер, бокал так и остался в его руке, не донесённый до стола. Он смотрел на неё — на эту непривычную очень красивую и остроумную Сатин, только без брони, сотканной из иронии и колючей самоуверенности. — Сатин, — теперь настал его черед быть искренним. — Ты когда‑нибудь задумывалась, почему я всегда сажусь во время лекций и семинаров в левый угол третьего ряда? — Потому что тебе нравится вид из окна? — предположила Сатин. — Нет, оттуда видно твоё лицо, когда ты увлечена. — Оби-Ван. — Оно становится… ещё красивее. Впервые за весь день — возможно, за три года их знакомства — Сатин Крайз не нашлась с ответом. Её губы приоткрылись, брови чуть сдвинулись, словно она решала сложное уравнение, где все неизвестные были запретно-личными. — Это нечестно, — выдохнула она. — Что именно? — уточнил он. — Ты никогда так не говорил. Ты всегда спорил со мной. А теперь... — Сатин провела пальцем по краю бокала, — я не знаю, что с этим делать. — Может быть, ничего не делать? — предложил Оби-Ван. — Просто... продолжать. Ужинать. Разговаривать. Игнорировать тот факт, что через два дня мы улетаем в Лондон и снова будем делать вид, что бесим друг друга. Сатин допила вино, поставила бокал на стол и одарила на него долгим взглядом. — А если я не хочу игнорировать очевидное? — провакационно спросила она. Рим за окном траттории впустил вечернюю прохладу, и Оби‑Ван протянул руку, касаясь её пальцев. — Тогда, — сказал он, улыбаясь той улыбкой, которую она ненавидела и ради которой, возможно, начинала все глупые споры, — предлагаю начать с малого. Например, с прогулки до Колизея. Правда, мы дойдем туда только к двенадцати. Кстати, говорят, там отлично спорят о постмодернизме. — Боже, ты безнадёжен, — простонала она, но её пальцы сжали его ладонь в ответ. Оби-Ван и Сатин вышли на улицу, когда траттория уже закрывалась, и хозяин пожелал им «buona notte» с таким видом, будто только что стал свидетелем начала чего‑то прекрасного — может, даже той самой истории, ради которой и стоит держать дверь открытой допоздна. Рим в этот час предстал перед ними с новой стороны — древним городом, переполненный искусством, которое больше не имело значения. Потому что у них было своё, живое, сотканное из взглядов, невысказанных обид и дикого, нелепого желания быть рядом. Улицы, которые они столько раз за прошедшую неделю видели, споря о стилевых приёмах и исторических контекстах, вдруг обрели новый смысл. Словно Рим осмелился показать им свое великолепие не с помощью мраморв и фресок, а через отблески фонарей на мокром асфальте и тепло руки, случайно коснувшейся рукава. У фонтана Треви Сатин вдруг остановилась. Вода струилась, отражая редкие звёзды. Оби‑Ван подался порыву, привлек к своей груди и поцеловал её. Быстро и жадно, как будто опасался, что если допустит ошибку, то они снова начнут спорить, цитировать Беньямина и делать вид, что не чувствуют друг к другу абсолютно ничего. — Это был отнюдь не научный интерес, — прошептала она ему в губы, когда отстранилась. В её голосе впервые не звучало ни капли негодования. — Я знаю, — ответил Оби‑Ван и подумал, что давно надо было поцеловать её, не тратя время на слова. Потому что в искусстве, как и в жизни, самое важное всегда остаётся недосказанным — висит в воздухе между картинами и между людьми, между фразами и паузами, между прошлым и тем, что только начинается. И единственное, что можно сделать, — это просто быть рядом, когда молчание больше не требует заполнения цитатами. Они сидели на скамье, любуясь тем, как фонари медленно стали гаснуть, и Рим погрузился бархатную и полную тайн тьму, которая тоже, как выяснилось, бывает прекрасной, если есть с кем её разделить, Даня очередной поцелуй вместе с крепкими объятиями.