Чёрное солнце

помимо миров, повторённых полностью,

есть и такие, что могут чем-то отличаться;

получается, что где-то на задворках созвездий

есть такие версии нашего мира,

где мы с тобой либо уже не вместе,

либо изначально прошли друг друга мимо

©Noize MC

      Понедельник тянется неисчислимую вечность, оседает горьким кофейным осадком на дне чашки, лениво заворачивается в петлю нефтяным уроборосом, что готовится вот-вот впасть в зимнюю спячку. На душе у Ильи неопределённая тоска (ха, а сам-то по долгу службы от неё спасать должен, – ехидничает внутренний голос), глаза несмотря на концентрацию кофеина в крови весь день слипаются. Он вертит бездумно в руках магнитный кубик-антистресс, то и дело поглядывая на время. Час с небольшим до окончания рабочего дня. В соседних кабинетах уже гремит мебелью уборщица, по стёклам бьёт приглушённой морзянкой дождь, но главного звука – стрекота каблуков секретарши по паркету, бегущей оповестить о прибывшем пациенте – всё нет.       Сегодня должен прийти кто-то новый, что нонсенс само по себе, в их клинике приём на несколько месяцев вперёд расписан… Так ещё и под самый вечер запись. Надо бы у Тимофея спросить, откуда он этого «Череватого В.В.» вообще взял, и почему взял – набор выставленных им диагнозов тянет на стационар с принуждением. Илья готовится морально: сеанс будет тяжёлый, зато скорее всего недолгий.       Если Владислав Витальевич вообще изволит явиться.       В столице восемь вечера.       Не считая дождя, тишина мёртвая, Илья будто вообще один в здании остался. К чёрту, пятнадцать минут – и накинет наспех пальто, домой выскочит пулей, оставив Оле двери запирать. В конце-концов, себя же уважать нужно…       — Здрасьти, Илья Владимирыч, можно к Вам? – разносится с порога, и Илья аж в кресле подскакивает, проглатывает ругательство, натягивая дежурную улыбочку. Дрожащей рукой в сторону убирает кубик, ею же на диван любезно указывает долгожданному пациенту.       — Здравствуйте, да, конечно. Вы по записи, верно? Череватый Владислав?       — Вiн саме, – откашливается Влад, опускаясь на диван.       Прямо так в куртке и залетел. Оля там уснула, что ли? Илья мысленно пометку делает поговорить с ней, оглядывая отрешённо своего нового пациента. Тот на диване никак усесться не может, не знает, куда деть руки; в «уютном» полумраке кабинета особенно бледным кажется, будто не спит почти – что на самом деле неудивительно, пускай Тимофей хоть бы и с половиной диагнозов промахнулся. Совсем ещё парень, округлость детская с щёк до сих пор не сошла. Всего двадцать три года… Как раз золотой возраст для манифеста шизофрении.       — Речь очень интересная у Вас, – замечает Илья.       — Не речь, а мова, – радостно скалится Влад, – Суржик, точнее. Я если шо скажу непонятно, Вы сразу спрашивайте, а то бывает заносит.       — Понятно, спасибо. Давайте с Вами познакомимся. Откуда Вы?       — Мы – из Украины.       — А в Москве…       — Та вот третий год идёт в белокаменной вашей, хоспаде прости, – Влад говорит и чешет нервно щетину.       — И как она Вам?       — Охуенно. Звините, а мы шо, с Вами болтать будем просто? Даже число сегодняшнее не спросите? И нияких тестов?       Неплохо так Тимофей постарался...       — А Вы бы хотели?       — Боже избавь. Я вообще только за ксивой пришёл.       — Простите?       — Ну я изначально справку хотел получить, шо я нормальный, а оно во как вышло, мда… Коллэха Ваш, вон, стену диагнозов понаписал, аж отсюда видно, – Влад кивает на папку с собственным именем на столе, – Пиздец, не надо было Ленку слушать. Ой, за мат звиняйте.       — Ничего страшного. А Елена – это…       — Жэнсчина моя.       — Мхм. Как долго вы вместе?       — Та теж самые три годка. Вместе и переехали, с божьей помощью, правда. Хе-хе.       Илья бегло записывает у себя в блокноте: «ксива», «женщина», «3 г.»       — Она и порекомендовала к нам обратиться, я правильно понимаю?       — Ну, як порекомендовала… Я человек такой, знаете… Своеобразный, с загонами всякими интересными. То как кошка с собакой грызёмся с нею, а опосля як кролики, звините… Кхе. Ну и на той неделе она как пизданёт, шо по мне, суициднику недоношенному, дурка видите ли плачет, вот я с психу и записался. Права, получается, была, да?       — Суициднику?       Череватый вопрос пропускает мимо ушей, тараторит только:       — Не, ну я её понимаю с одной стороны: во втором часу с кладбища припёрся, гарью пасёт, сигаретами, водкой, в земельке весь, шо ж хорошего? Но я её ещё на втором свидании предупредил, что я с приколами, и шо? Бабы, мля… Вечно исправить пытаются…       Илья по десятому разу обводит слово «суицидник». По-хорошему, расспросить бы, насколько серьёзно всё, но Влад ловко с темы соскочил, а Илья в отличие от Руденко принципиально отказывается лишний раз из пациентов что-то клещами вытаскивать. Не отрывая от блокнота глаз, спрашивает:       — И часто Вы бываете на кладбище?       — Ну… Как Толя кажет, шо пора, так и буваю.       Илья поднимает голову. По спине проходится странный холодок. Хотя батареи вроде горячие с утра были…       — Толя?..       — Дружбан мой. Закадычный, млять.       — Вы с ним выпиваете?       Череватый гогочет.       — Не, он один бухает. Я разве що ношу ему.       Высокие отношения, однако.       — А Елена к вашей дружбе как относится?       — Так в томб-то и вопрос, твщ психотерапевт! – Влад вдруг хлопает в ладоши, на месте аж подпрыгивает, – Не нравится ей мой Толька! А он, понимаете, как заноза в ж… одном месте, не отцепишься. Вот и мечуся меж ними.       Илья усердно скребёт ручкой по бумаге.       — Работаете?       — Работаем, – Влад выжимает с многозначительной интонацией, смеётся, когда Илья непонимающе моргает, – Шучу. Ну есть короч одна темка… С Ленкой бизнесом заняться хотели, шмотки да вся хуйня, вот пока вертимся…       — Амбиции – это похвально. Но я имею в виду данный момент.       — Ну так. Где придётся подхалтуриваю иногда, но… – отмахивается Влад.       Ларионов кивает, делая очередную пометку.       — Слушьте, Илья, я вот на Вас смотрю и думаю… У Вас такие глаза знакомые, мы с Вами не встречались нигде?       Илья вглядывается в него – больше для приличия, лицо у Влада приметное, такое вряд ли забудешь. Особенно его взгляд: два омута, покрытые мазутной плёнкой, отражающей весь свет в комнате, но наружу не выпускающей совершенно ничего – глаза нечитаемые, не живые и не мёртвые; будто из темноты октябрьской за окном сделали аппликацию и пришпилили ему вместо радужек.       — Нет, не думаю.       Влад хмыкает себе под нос:       — Да… пути Господне неисповедимы.       — Вы часто упоминаете Бога.       — Эт иронически, – дёргает плечами Влад.       — То есть не верите в Него?       Влад не то что улыбается – демонстрирует вдруг все тридцать два острых зуба. Ригор мортис натуральный.       — Разве что в рогатого.       — В дьявола?       — Ну да, – у него от улыбки будто вот-вот лопнут щёки; даже в глазах на секунду огонь азартный мелькает.       Тебе понравится, – пообещал с утра Руденко. Илья надеется, что ему на другом конце Москвы сейчас больно икается.       Понимает, что пялится неприлично долго, прокашливается, тянется за водой.       — Извините.       Влад смеётся:       — Ничого, вы ще хорошо держитесь, вот ваш Тимофей Андреич охуел так сразу, думал меня сразу в психичку от вас прямо и увезут.       Есть с чего поохуевать.       — Кхм.. почему же дьявол?       — Он справедливей.       — Чем Бог?       — Мхм.       — И в чём это проявляется?       — Он хотя бы слышит. А Этот – нихуя, сколько бы не молился, блять. Колени в детстве до корок стёр, верите? И хоть бы раз у отца рука остановилась, – голос у Влада начинает сипеть страшно из-за кома невыплаканных слёз.       Илья встаёт; наливает воды. Руку у Влада бьёт крупной дрожью, когда он забирает предложенный стакан. Выпивает залпом.       — Если не хотите об этом говорить… – начинает было Илья.       — Да ладно, – Влад небрежно трёт глаза, избегая взгляда, улыбка натянутая дрожит, – я ж затем и пришёл, да? У Вас тут все рыдают.       — И не такое бывает, – тихо говорит Илья, машинально кладёт руку ему на плечо. Хочет одёрнуть себя: никогда до клиентов руки не распускал, но Влад его ладонь ловит, не позволяя отстраниться.       Илья неуверенно сжимает плечо, всё ещё укутанное в несколько слоёв одежды (куртку Влад так и не снял) словно в защитный панцирь, размеренные круги подушечками пальцев вырисовывает. Дыхание у Влада выравнивается постепенно. В последний раз утирает лицо, отпускает наконец его руку. Илья садится рядом.       — Всё хорошо?       — У Вас руки ласковые.       Говорят почти одновременно; но слова Череватого всё равно в самое солнечное сплетение врезаются, выбивая из Ильи невольный выдох.       — Извините, мне не стоило...       — Нормально. Даж легше стало. Трошки. Спасибо.       Вблизи муть в его глазах чуть рассеивается, оголяя оплавленные осколки стекла, но дна в них не видно, чуть зазеваешься – и утянет в омут с головой. Илья моргает. Улыбку вежливую натягивает.       — Замечательно, Владислав. Это главное. Думаю, на сегодня достаточно. Незачем Вас мучить.       — Да не выкайте Вы мне… И не владиславьте. Скажить лучше, когда к Вам опять записаться можно?

· ❇ ───── ⚭ ✹ ⚭ ───── ❇ ·

      Земля под босыми ногами тёплая, влажная после дождя, с каждым шагом к церкви горячее становится – ещё издалека солнце на куполах глаза выжгло, как только расступился лес. Мать охает, причитает, всю дорогу тащит то под руку, то за шкирку, упорно чешет через поле прямиком к необитому ещё ею церковному порогу.       Священник на крыльце будто только их и дожидается. Глаза ореховые (светлые просто до тошноты) беспокойно по лицам скользят. Мать выбивает перед ним земной поклон:       — Пан святой отец, допожь, чем можешь, неможливо, сын бесноватый у мене…       Сразу кидается в слёзы, сквозь них мямлит; ноги обжигает всё сильнее, стоять невозможно, приходится ступню то одну, то другую под себя поджимать.

Бiжи отсюда, блять.

      Куда побежишь-то? В чисто поле? Так сразу зеваки собравшиеся под крыльцом и поймают.       — Как зовут его?       — Володиславом нарекла, пан.       Зверь под кожей ощетинивается, когда его рука тянется ближе, Влад хочет отпрянуть, но мать толкает в спину, и пальцы длинные ловят за предплечье.       — Идём, дитя моё.       Сразу же пробирает испариной, хочется из хватки обжигающей вывернуться хоть бы ценой всей руки, но вонь ладана из открытых дверей церкви выбивает дух, ноги безвольно заводят внутрь. Влад задушенным шёпотом материт весь белый свет, чувствуя, как знамение от материнской руки спину перекрещивает тупым ножом.       Намолено знатно; из-под сводов куполов давит невыносимой опустошающей силой, режет от икон глаза, тошнит от церковной вони – а пан, изловчившись, накидывает ему на шею верёвку с деревянным крестом, давит на плечи, заставляя перед алтарём упасть на колени.       — Покайся.       — Нахуй иди.       — Оставь его душу, бес. Кайся, тебе говорят, – талдычит, скороговоркой молитву начинает читать, снова и снова к сомкнутым губам чашу прикладывая, и вода по лицу скатывается, оставляя почти осязаемые волдыри.       Влад мотает головой, пот градом с лица капает, течёт по спине. Бес его ртом проклинает окружившие образа, норовит укусить маячащую перед лицом руку, тело выгибает струной, до каменеющих мышц, а Владу только и хочется клятым шнурком на шее зацепиться за что-нибудь да так навсегда и повиснуть, но это, конечно, было бы слишком просто. Пытка не кончается вплоть до того, пока церковь через узкие стёкла не заливает алым светом закат.       Горло саднит от воплей, во рту тошнотворный вкус железа, хотя на улице дышится чуть легче. Под спиной голая деревянная лавка. Тело по ней растекается, как прогорклый кисель, ни в руках ни в ногах сил не осталось совсем; хоть бы до утра вставать не пришлось.       — …измождён… Очень глубоко засел.       — Помилуй, пан, платить нам нечем, коза одна на дворе залишилася…       — И сказал Соломон: «Не отказывай в благодеянии, когда рука твоя в силе сделать его».       — Дякую, дай Боже тебе за доброе сердце. Сохрани душу ребёнка моего, Христом Богом молю, пан Илля…       Звёзды над головой плывут, раскачиваются, мигают издевательски, словно вторят гоготу бесовскому внутри; гаснут все разом под гнётом всепоглощающей мягкой тьмы. Но та отступает мгновенно, стоит лёгкой руке опуститься Владу на плечо.