Чёрное солнце

      — Илья Владимирович, Ваш кофе, – раздаётся над ухом приторным щебетом.       Илья поднимает взгляд от бумаг. Нависшая над краем стола секретарша откровенно строит глазки, накручивает и без того плотную кудряшку на аккуратный пальчик.       — Спасибо, Оль, – улыбка совсем кислая выходит; подстать кислятине в чашке. Илья это знает заранее – кофе у неё всякий раз неудачный выходит (может, сорт просто такой?..) Из вежливости делает глоток этой недоваренной нефти. Несмотря на вкус, она исправно разгоняет туман в голове.       — Внесёшь там Череватого на двадцать девятое? На шесть вечера. Я по бумажкам записал, просто ты в понедельник пропала куда-то…       Её наманикюренный палец так и замирает в тёмных локонах.       — Ой, извините, Илья Владимирович, мне отойти нужно было…       — Извиняю, но чтоб в последний раз, Оль. Личная жизнь во внерабочее время.       Фраза выходит двусмысленная. Но как до Оли ещё донести (притом не обидев), чтоб она перестала подмазываться постоянно? Это ведь ужасно непрофессионально.       Из-за приоткрытой в коридор двери появляется Руденко.       — Всем доброго, – он заходит в кабинет с картонным стаканчиком в руках, от которого тут же разносится убийственный аромат отменно сваренного кофе.       Оля здоровается, и Илья ей вторит на автомате, даже не пытаясь оторвать жадный взгляд от благоухающего стаканчика.       — Я Вам больше не нужна?       — Нет. Спасибо, – отвечает Илья.       Оля выходит из кабинета, вычурно покачивая бёдрами.       — А мне она кофе не делает, – усмехается Руденко, бросает на диван свой дипломат, сам на его спинку облокачивается.       — Ой, поверь мне, оно того не стоит…       — Зря ты так. Она неплохая.       Илья делает неопределённую мину. Может и неплохая; может, даже красивая. Но толку с этого, если ему девушки не нравятся…       Тимофею, конечно, об этом знать не обязательно.       — Толик приходил?       — Какой Толик?.. А, ты про Влада, что ли? Да, он был.       — И как тебе? – интересуется Руденко, тут же запивая свою ухмылочку.       — Не совсем с тобой согласен.       — Гипердиагностика, считаешь?       — Ага. Хотя, мы полчаса всего общались. Может даже минут двадцать.       Тимофей присвистывает.       — Ого. Я думал, минут пять высидит, не больше. После нашего-то сеанса…       — Мне он вполне адекватным показался.       Глаза у Тимофея смеются – и одновременно будто спрашивают: «Илья, ну ты дурак совсем?»       — А ты его про Толика-то его спроси.       — Да мы о нём говорили…       Руденко поднимается с дивана, подхватывает дипломат, залпом допивает кофе, опустевший стаканчик кидает в урну у двери – видимо, чтобы Илья до конца дня слюной от запаха заливался.       — Мало говорили, значит, раз он у тебя адекватный. Продуктивного дня.

***

      В этот раз Череватый не опаздывает. Даже в кабинет заходит уже без куртки, зато с улыбкой широченной и с подарочным пакетом в придачу.       — Драсьте, Илья. А я Вам тут это… С прошедшим, в общем.       Влад запускает пакет по лакированной столешнице как снаряд для кёрлинга, и тот скользит прямо в руки к Илье; видимо, внутри что-то совсем лёгкое. Влад тем временем с ногами запрыгивает на диван, будто об пол как об лаву боится обжечься.       Илья перебирает в голове все прошедшие праздники, а их в октябре не то чтобы много… их просто нет. Не считая Хеллоуина, конечно, но маловероятно, что Владу взбрело с ним поздравлять... Тем более, что он только через два дня наступит.       Остаётся только один вариант.       — С чем прошедшим?       Влад смотрит на него в упор, будто Илья глупость несусветную спросил.       — Илья Владимирыч, ну Вы прям как вчора народилися.       И лыбится в манере своей – широченно, что есть сил.       Илья моргает.       Так, ладно… Выдохнули. Логически: у клиники есть сайт (через который Влад вероятнее всего их и нашёл изначально), там у каждого врача свой профиль есть, а уж человека по ФИО в интернете пробить – ума много не надо…       Внутри зарождается какое-то скользкое и неприятное чувство. Сталкеров ещё не хватало только.       — Эт получается, Вы меня лет на… восемнадцать старше, штоль. В батьки годитесь. Ну, так сказать, с натяжкой, хе-хех.       Вопреки всему предательский румянец обжигает щёки.       — Влад, у нас всё-таки должны быть границы…       — Да не, я к тому, шо Вы вечно на «вы» со мной перескакиваете. Не дорос ще.       Илья прокашливается, ровно выговаривает:       — Понял тебя, постараюсь так не делать. Привычка.       Влад прячет улыбку в ладони, но глаза озорством горящие всё равно его выдают. Выпаливает как бы невзначай:       — А Вы мне приснились, кстати.       Илья робеет окончательно, с пару секунд тупо на Череватого пялится в попытках понять: это он просто хреново флиртует или серьёзно говорит сейчас. Приходится предполагать, что всё же последнее. Влад к нему на терапию пришёл, в конце концов, а не на свидание.       Илья раскрывает блокнот.       — И что, кхм, было в твоём сне?       Влад прикрывает глаза.       — Церква была, глаза Ваши. Глядят так… тревожно, что ли. Как от огня больно везде. Крестик на шею одели, потом вода… И усталость такая, будто сутки вагоны разгружал, – запинается, – Мать…       — Что она?       Влад хмурится, открывает глаза.       — Она к Вам и отдала. Эт знаете, как в детстве пужают, мол, плохо ся вести будешь, вон тому дядьке отдадим.       И смеётся.       Илья скребёт ручкой так, что, кажется, страница загорится сейчас от усердия.       — Какие у тебя в целом отношения с родителями?       — Никаких. Следующий вопрос.       Илья вздыхает, садится прямо.       — Хорошо. Кто такой Толик?       — Всё об одном, – усмехается Влад, – Казав же: дружбан мой.       — А кроме тебя его видит кто-нибудь?       — Почало-о-ось… Наобщались с ним, да? – Влад дёргает подбородком в сторону закрытой двери, вздыхает. Нехотя выплёвывает:       — Кто хочет, тот и увидит. Он больше как голос, ну или как мысли чужие. Редко его вижу прям.       Илья пишет: «преобладают слуховые псевдогаллюцинации».       — А когда ты его впервые услышал, можешь вспомнить?       У Влада уголки губ дёргаются, точно у марионетки какой, из глаз веселье пропадает, и снова чёрная бездна смотрит через них.       — Забудешь такое. Вешался когда, он и пришёл. Ремень мне расстегнул, с-с-собака. Сказал… много чего сказал, наобещал с три короба, шо отомстим, спортим, ну, бесню слушать, знаете… Хотя какой с десятилетки спрос-то. Поверил, до сих пор расплачиваюсь. Лучше б сдох тогда.       Зажатая в пальцах ручка вздрагивает, надрывает разлинованную страницу уродливой чёрной молнией. Врачебный цинизм – цинизмом, но суицид десятилетнего ребёнка – это уже совсем мрачный пиздец.       — А шо Вы удивляетесь? Коль бы видели батю моего, сразу б поняли, что легче повеситься, чем так жить. Заебали эти оры да побои постоянные. Хотел, чтоб просто кончилось всё. Ну, не дали… Спасли. На кой хуй только – непонятно, портить всех подряд да водяру лить, заебись смысл в жизни, дякуемо. И всё равно в башке вот это вечно: «давай вздёрнемся, ну давай вздёрнемся, раз – и всё, в петлю полезь только», а как пытаешься – то ни в какую. Ржёт только, тварь, типа рано. Не отработал ще.       — А ты пытаешься?       — Слушаешь меня вообще или где? Не даёт он мне, говорю. Анатолий-ОМС, блядь… Так только дразнится.       Илья записывает спасительное: «отрицает активные попытки с/у». Оглядывает уже написанное, спрашивает:       — Что значит «портить всех подряд»?       — Хде ж вас таких берут?.. – удивляется Влад с неподдельным восхищением, – Порчу делать это значит.       Порчу… Илья это слово слышал последний раз, наверное, когда по телику сериал «Гадалка» попадался, ну или «Битва экстрасенсов» на худой конец. Всегда интересно было, верит ли кто-то в эту ахинею на полном серьёзе, и вот тебе пожалуйста…       — А что, она правда действует?       — Если заплатить как следует – то да.       Надо же, длинная рука капитализма и до чертей добралась, – иронизирует внутренний голос.       — А как ты платишь?       Эппл-пей, Система Бесовских Платежей, банк «Чертила-онлайн»…       — По-разному, смотря дело какое. В основном то, что греховное: алкашка, сигареты, жратва бывает, ну, кровь иногда, деньги тож, если ленятся сильно.       — То есть ты какой-то ритуал проводишь?       — Мхм.       — А на меня можешь сделать что-нибудь? Интересно, как это ощущается.       Илья, конечно, и без того знает: никак. Но магическое мышление искореняется наглядным построением последовательности причины и следствия. Точнее, их отсутствия.       Влад встаёт, ломано ковыляет до стола, будто у него ноги затекли, и опускается к Илье прямо на столешницу. Смотрит пустым взглядом куда-то чуть выше его головы.       — На Вас сложнее, Вы не в наше что-то верите, но раз уж сами просите… Тут грех не поделать.       Влад смеётся, а Илья подавляет желание вздрогнуть, пытаясь вспомнить, постил ли он хоть в одной соцсети что-нибудь про приверженность буддизму.       — Ой, у Вас тут шось… – Череватый тянет руку к его голове, и Илья замирает инстинктивно.       Резкий укол боли где-то на макушке. Илья морщится:       — Влад, что…       — Ну а як Вы хотели, материал нужен для работы.       Череватый зажимает между пальцев его волос; из заднего кармана достаёт телефон и ловким движением прячет волос под чехол. Сошёл бы за отличного артиста какого-нибудь драмтеатра, если бы сам в собственный бред так рьяно не верил.       — Уот, збережено. А чай попробуйте, он японский, вроде. Понравиться должно.       — Это тебе Анатолий сказал?       Влад чешет подбородок.       — Ну а хто. Сказав, «меньше кофею ему надо пить, а то серденько встанет, та же хуйня горька».       — Проницательный у тебя… бес?..       — Святой и преподобный, аминь, – скалится в ответ Влад, для пущего эффекта крестом себя осеняет.       Опускает взгляд на его записи, шею выгибает чуть ли не под девяносто градусов в попытках что-нибудь прочитать. Илья тут же захлопывает блокнот; для надёжности ещё и резинку на обложку натягивает.       — Ну интересно же.       — Влад, ты, кажется, не совсем понимаешь характер наших взаимоотношений, – Илья тяжело вздыхает, – Я – врач, ты мой пациент…       — Знаю я ваше это: кто первый халат надел, тот и дохтур.       Илья запинается на полуслове. Очень старается игнорировать тот факт, что Влад продолжает сидеть у него на столе. Ну ни дать ни взять котяра наглый.       Какие тут к чёрту границы.       Точно нервный тик разовьётся через пару-тройку сеансов…       — Ой, ладно, спасибо. Пойду я. Как там говорили, «не буду Вас мучить», – улыбается Влад, наконец поднимается со стола, – Про чай не забудьте.

· ❇ ───── ⚭ ✹ ⚭ ───── ❇ ·

      Илья держит его подле себя, ни на шаг не даёт отойти.       Прислуги никакой нет, Илья сам готовит, сам пол метёт, тряпьё стирает своими руками. На одной капусте с картошкой держит, себя причём тоже, хотя пост закончился уже с пару недель как. Стоило заикнуться, сказал: «Излишнее плотское».       — А правда, что вам и в постели нельзя?       Илья в ответ смотрит строго, длинный нож в руках лениво переливается. Избёнка, священнику отведённая, стоит на самых задворках села, и дневной свет еле-еле в окна пробивается сквозь облепившие её лесные лапищи.       — Правда, скажи… – бесы губами его запекшимися улыбаются, – А те хлопцы-то нравятся, тому в священники и пошёл, что жениться не надо.       Илья разрубает кочан с такой силой, что вся утварь на столе подпрыгивает.       — Прекрати. Будешь у меня молитвослов от зари до вечери петь. На коленях стоя, на сухом горохе.       — Так то правда же, пане.       Илья на него не смотрит, губы сжимает, сгоняя с них целиком алую краску, и она щёки ему раскрашивает как будто в отместку.

***

      У Ильи пальцы длинные, мокрые от этой клятой святой воды, но осторожные шибко – как если бы догадывались о причиняемой боли. Сил нет уже отпираться, Влад всё ниже сползает с лавки из-под образов (в самый покут посадил, вот гость-то почётный нашёлся), закатываются глаза от бессилия, подступает знакомый морок, мутный и горький, как мыльная вода в отхожей канаве.       Когда заканчивается тридцатая, кажется, молитва, Илья опускается рядом, тоже вымотанный, не по-хорошему взмокший, припускает чуть воротник рясы.       — Отпустил?       Влад кивает. В голове утихло; на кладбище не тянет, ну разве что самому в яму могильную улечься.       — Ещёб яйком меня выкатал.       — Что? – Илья смотрит как в полубреду.       У Влада самого веки так и норовят намертво склеиться.       — Бабка одна мне делала, давно.       — И как?       Влад из последних сил гогочет:       — Тухлое оказалось.       Вечереет.       Из благословенной полудрёмы вырывает его мягкий голос:       — Ты ведь видишь, дитя, что только истинное раскаяние может тебе помочь.       Владу смешно:       — «Дитя» нашёл, тоже мне, дитина в сажень ростом…       — Мы все дети божьи. Прошу тебя, отпусти его, отрекись от нечистого, раскайся перед Господом не ради матери, не ради отца, а ради души своей бессмертной, разве ты не понимаешь…       — А ты не розумиешь? Мне всё одно в пекле гореть, хоть за самоубийство, хоть за ересь, хоть за что, ёбана мать.       Светящиеся в сумерках глаза заглядывают глубоко – до самого нутра гнилого.       — Просите, и дано будет вам, ищите – и обрящете.       — Не простят меня, я пропащий ведь. Душу ему отдал.       — Покуда ты жив – ещё есть надежда, Влад. Ибо Господь милостив, он всепрощающ, если только истинно сердце твоё. Пойми это, пока не стало слишком поздно.       Илья простит горячечно – как будто за себя просит, в пылу речи сжимает его запястье, и Влад удивляется – что от рук, что намучить его столько успели, что служат другой совсем силе – что от этих вот рук ему сейчас не больно ни капли, а тепло и спокойно. Свет горящей лампадки отражается у Ильи в глазах, и они светятся, как два янтарных камушка, озаряют до самого дна гниющую яму внутри, что осталась у Влада вместо души, и на мгновение –       только на короткое мгновение,       против собственной воли –       Влад ему верит.