Чёрное солнце

      Влад не умер.              Влад пока ещё не умер.              Но – до сих пор не пришёл в себя. Мешком лежит на лавке, ровно как с деревенскими в избу и занесли.              Илья наблюдает за ним, даже на минуту не отходя, от напряжения гудит в голове, уставшим глазам то и дело кажется – и Илья тут же вскидывается, кладёт ладонь ему на грудь, она под рукой слабо – но движется. Сердце бьётся так медленно. У Ильи вот – надрывается.              Рана на затылке ужасная. Илья трясущимися руками меняет стремительно мокнущие повязки, изо всех сил стараясь не смотреть. Приставляет к его губам ложку, иногда – с молоком, чаще – с водой, голову поворачивает ему бережно, лишь бы не подавился, по горлу поглаживает, чтобы сделал глоток машинально. Кто-то из деревенских приносит хлеб, Илья дремлет сидя – за руку его держа в надежде слепой.              Уездный доктор приезжает спустя несколько дней. Стучится, входит, не дожидаясь ответа:              — Ваше преподобие, день добрый.              Он с бородкой, полноват, взгляд смеющийся.              — Благослови Господь. И, просто Илья, очень Вас прошу.              Тот кивает почтительно:              — Сам Тимофей Андреевич буду.              Следом заходит мужичок с блаженной улыбкой, светловолосый, в глаза бросается шрам – будто уходящая луна его в лоб поцеловала. Пока Тимофей Владу под веки заглядывает, мужичок с неувядающей улыбкой заявляет Илье:              — Это Господь руку Вашу направил.              С губ не успевает слететь ни один вопрос, Илья только выдыхает удивлённо, будто тот вдарил ему в поддых.              — Помоги повернуть, – окликает мужичка Тимофей, – Скажите, давно его лихорадит?              — Ночью холодный был… – запинается Илья. Как в тумане смотрит на капли пота у Влада на лице, будто роса его облепила, ну или как у покойников бывает…              Тимофей Андреевич аккуратно ощупывает бурое месиво у Влада на затылке, рассматривает так пристально – Илья бы ни за что не решился – и приходится крепко закрыть глаза, чтоб перестало мутить.              — Что тут можно сказать, Илья… – Тимофей выпрямляется, утирает руки, – Череп пробит, удивительно, что он всё ещё дышит. Рана очень глубокая, нагноилась уже, как следствие лихорадка и заражение крови… Место готовьте, ему недолго осталось.              — И поделом, – вставляет опять блаженный.              — Юлий!.. Вы простите, он...              — Да-да, – отрезает Илья, – Вы скажите, можно хоть что-нибудь сделать? Что угодно.              Тимофей разводит руками:              — Разве что молиться. Ну, карболки бы ему, на худой конец, рану промакивать; вряд ли, конечно, уже поможет, да и где ж у вас тут её взять?.. В город разве что ехать, а это – я прошу прощения – деньги, да и время… Время – это самое главное. От сепсиса знаете, как сгорают, раз – и всё. А самого его везти... ну, Вы понимаете… Не доедет.              Илья колеблется только мгновение. Снимает с шеи тяжёлый золочёный крест, чтобы больше никогда его не надеть.              — Этого на дорогу должно хватить, Вы не считаете, Тимофей Андреевич?       

══════════════════

      Илья снова высыпается по ночам, как Влад и пообещал. Ерунда не снится больше; вообще ничего не снится – просто вырубает до самого утра, как только голова касается подушки. Илья снова узнаёт своих пациентов, а они – его; готовит себе иногда, научпоп смотрит и сериальчики фоном, то книжки листает, то дейтинги – так, одним глазком, для общего развития.              Не вписываются в рутину только выбитые стёкла окошек приёмов по понедельникам. Казалось бы – радуйся себе, домой можно пораньше свинтить, но… Каждый раз, когда короткая стрелка лениво подползает к девяти, нарывает внутри какое-то мелкое чувство, засевшее, как рыбная кость, ещё с того дня, как Влад удрал с его порога, задыхаясь и кашляя.              Илья не собирается ему писать.              Не его это дело. Мало ли – ходить не хочет; сеансы наперёд оплатил, и ладно.              И всё же. Тревожная эта кость никак не провалится.              Илья отбивает на руле нестройный ритм. Смотрит на трёхзначную цифру на светофоре, но видит совершенно другое: улыбку, оголяющую хищные клыки, пальцы ободранные, зажавшие его собственный волос; чувствует, как они скользят по спине, обжигая похлеще горячего воска; и утягивает заново в его зрачки бездонные. За смехом притворным в них только одно слово плещется:              «помоги».              Илья хватается за телефон, открывает полумёртвый диалог, пишет:       

«У тебя всё нормально?»

      Сзади нервно сигналят. Илья ругается – психованные все, рвано газует.              Зря храбрился и себя ломал – сообщение так и остаётся висеть непрочитанным.       

***

      Из сна выдёргивает слишком резко, сердце в горле трепещет, и – Илья не соображает ничерта, где, когда, чего испугался. Под боком жужжит телефон, Илья успевает увидеть только размытое «00:15» и «ад» на экране, пока пытается по кнопке попасть.              — Алло?              — Поговори со мной, – в ответ голосом совершенно обессиленным.              — Влад, это ты, что ли?..              — Много хто тебе середь ночи звонить будет.              — Что случилось?              — Да хуйня сплошная случилась, Илья. Спать не могу, эти в мыслях жрут на постоянке, твари, блять, оголодавшие, – длинный выдох трещит в динамике; курит, что ли?.. – С Леной мы всё, бошка болит ще, хоть вешайся… Но я тут не хочу. Так не хочу.              Илья садится в кровати, покрываясь холодной испариной. Слишком сильно сжимает в руке телефон, в котором надрывно гудит чья-то последняя электричка. Слова подбирает тщательно, будто ступает на осколки стекла босыми ногами с глупой надеждой не порезаться.              — Где ты?              — В Ново-Ебенёво каком-то.              Илья глупо ловит ртом воздух. Пол жизни, кажется, к такому и готовился – утянуть кого-то от края; думал, что справится, всегда ведь просто было, получалось само собой, но с Владом – страшно, страшно не то сказать, страшно, что он вспыхнет, сгорит за секунду.              Владу уже ничего будто не страшно. Тем же пресным голосом спрашивает:              — Можно к тебе приехать?       

***

      Он белый, как труп, как неприкаянный призрак, заходит, за стенку держась, оседает тут же на пуфик в прихожей. Илья, наплевав на все свои приличия, тянется с него куртку стянуть. Ругается себе под нос:              — Ледяной весь.              Влад в ответ скалит обескровленные дёсна.              — Тяпло у тебя зато, молодец, Илюшка, хорошо, уютно, так и надо вот… От повезёт кому-то…              Илья сжимает холодные запястья, вглядывается в него; Влад в ответ только чуть морщится, улыбку тянет через силу. Перегаром не пахнет, но Илья всё равно спрашивает:              — Ты не пьяный?              — Не знаю. Это ж Толя бухал.              И смеётся задушенно, позволяя себя утянуть на кухню.              Закипает чайник.              — Рассказывай давай, мне на работу утром.              Влад опускает глаза, наматывая на ложку ниточку от чайного пакетика. Ему будто щёки свело и он уже не может не улыбаться, но веселья в этой улыбке ни грамма.              — Да шо рассказывать, сам знаешь уже, какой я хуёвый. Заеблась она от шизы моей, каждый раз як додому захожу – истерика. Ну и я не железный, так-то. Собрался и ушёл тупо нахуй. Всё, – Влад отхлёбывает крутого кипятка, даже не морщась.              — И что теперь думаешь?              — Теперь? – глаза чёрные сполохом обжигают вдруг, – Шо тебе так с волосами вниз лучше. Прям как там показали, красиво.              — «Там» – это во сне?              — Да не сны это.              — Влад…              — ..иначе почему нам одно и то же снится?              — Откуда я знаю, что тебе там снилось?              Улыбка у него оживает, нагловатой становится.              — Щас покажу.              И соскальзывает перед ним прямо на кафель, ладони Илье на коленки кладёт (холодом обжигает даже через штаны), поглаживает, смотрит снизу вверх почти что покорно, но всё равно в зрачках веселье дурное играет – ну натурально бесёнок прирученный.              — Влад, нам нельзя.              — Так тебе ж больше нравится, когда нельзя.              Ларионов жмурится, будто Влад со своей правдой непрошеной, с ледяными своими руками – от которых так горячо внутри – способен как наваждение вмиг исчезнуть.              — Хуйню ты думаешь. Неэколохично, блять. Ну трахнешь разок, дальше-то шо. Неэкологично будет, если я вздёрнусь.              Илья прислоняет пальцы к его губам, и Влад замолкает послушно; оглаживает по бледному контуру, надавливает, заставляя приоткрыть рот. Влад из-под ресниц трепещущих в глаза неотрывно смотрит, прикусывает мягко за большой палец, проходится по нему языком, аж по самую костяшку утягивает, облизывает, как карамельку какую с голода. Вырисовывает на бёдрах ломаные круги, опасно близко подбираясь к паху. Палец выпускает с пошлым и влажным звуком, позволяет об щеку обтереть, косится на его моментальный стояк, и глаза у него совсем чёрные делаются.              Илья сдаётся – и так, наверное, ни шанса не было – придерживает Влада за затылок, другой рукой под пояс штанов скользит; замирает, только чтобы сказать:              — Ты мне не пациент после этого.              — Хорошо, Илья Владимирович, – Влад так вперёд и тянется, в глаза заглядывает, как щенок, выпрашивающий вкусняшку у хозяина.              Илья позволяет раскрытому жаркому рту коснуться головки; тут же одёргивает, ни ему ни себе не позволяя привыкнуть.              — В постель.              В постели – Влад неожиданно податливый, неожиданно щуплый под своей толстовкой семидесятого размера, стоит Илье футболку свою стянуть, щеками тут же загорается, смешки свои ехидные проглатывает, прячет глаза. Целовать не позволяет себя – просто не размыкает губы, зато ноги разводит без стеснения, будто готовился, будто за тем и приехал. Даёт стянуть с себя джинсы, зарывается лицом в простыни, подставляется, хрипит недовольно, когда Илья в него начинает проталкивать указательный:              — Чё как с целкой возишься.              Илье почти что смешно. Выворачивает резко запястье, второй палец добавляет, слегка их разводит. Влад внутри – горячий, дрожащий и бархатный, узкий до дурноты в голове; сколько угодно может придуриваться, но нутро нетронутое его целиком выдаёт.              — Не так там было.              Илья подхватывает его, чтоб перевернуть, и Влад замирает весь. За запястьями обожжёными прячет лицо, и Илья утягивает его руки вниз, невольно бередя кровящие корки.              — Покажись-ка мне, вот так, молодец какой, умница…              Влад стонет в голос то ли от боли, то ли от похвалы; шипит и вьётся, когда Илья входит в него, путается в двух слогах его имени, задыхается в веренице матерщины. Ларионов для вида цокает языком.              — Как ты только со старшими разговариваешь… Не стыдно?              Влад на это выдыхает сквозь зубы, медленным наказывающим толчкам раскрывается всецело, живот пачкает большой прозрачной каплей, жмурится, лепечет: «Илья, пожалуйста», губами одними: «больно», тут же: «ещё».              Илья толкается резко, до основания, и Влад улыбается, поддаётся, насаживается – вопреки себе же, ноги раскидывает, оплетает его за бёдра, дышит едва-едва. Разомлев, сам к его губам присасывается, и Илья задыхается от потока безмолвных мокрых слов – они на языке растекаются как сок ананасовый вперемешку с водкой, едкие, сладкие, выжигающие подчистую изнутри.              Он ни за что не признался бы – но Влад и сам знает наверняка – точно знает, иначе почему улыбается? – что представлял его таким уже не раз и не два. Он ни за что не признал бы, но реальность оказывается лучше всех постыдных фантазий и одурманенных снов.              В реальности Влад совершенно плотный под ним: ладони звонко от кожи отскакивают, когда Илья, не сдержавшись, хлещет его по заднице, вкус его въедается в нёбо, горчит на языке сигаретным дымом, сдавленные мелкие стоны эхом отдают в голове, под пальцами бьётся бешено жизнь, когда Илья за его шею хватается, пытаясь нащупать верёвку; была же верёвка, где крестик висел… Илья жмурится: какой к чертям крестик? – и теряется окончательно в реальностях.              Выныривает обратно, когда Влад вдруг соскальзывает с него и обхватывает оба горячих члена холодными пальцами. Ларионов задыхается от контраста, пока Влад рывками подводит к ослепляющей черте, за губу оттягивая зубами и прикусывая её в оргазме до крови.              Илья падает рядом с ним, оглушённый собственным пульсом, сквозь черноту в глазах и рваное дыхание чувствует, как он ускользает из-под руки. Постепенно приходит в себя, на вдохе отсчитывает «раз, два, три», на выдохе прислушивается к журчанию воды в ванной. Морщится: Влада там, кажется, выворачивает.              Затем шуршит в коридоре. Илья на ватных ногах поднимается, одной рукой трусы натягивает, другой открывает дверь.              — Влад.              Тот кривится, наспех незавязанные шнурки запихивает в кроссовки. Как будто переключатель дёрнули, или в каком-нибудь Сапсане сорвало стоп-кран, разошлись рельсы; только что перед ним лебезил на коленях, а теперь лишь бы побыстрее убраться. «Профессиональная деформация» любезно подсказывает: самая что ни на есть классика пограничника, но чисто по-человечески Илью от перепадов на этих эмоциональных качелях (ну или скорее американских горках) уже начинает подташнивать.              — Влад, ну что не так? Давай поговорим хотя бы.              — Наговорились уже.              Влад смотрит ему в глаза – в последний раз в жизни – и Илье, наверное, было бы легче, если бы в них угадывалось хоть что-то кроме извечной мерзлоты. Ни злобы, ни обиды, ни даже веселья насквозь фальшивого нет, Влад выключился – и всё, осталась одна оболочка.              Взгляд этот будет сниться Илье очень долго. Будет видеться наяву, в тенях подворотен, в грозовых облаках, зеркалах замыленных, в чужих погасших окнах, мелькать будет в беззвёздном московском небе и каждый раз по живому резать вопросом: мог ли он догадаться сразу? смог бы остановить его? можно ли было вообще хоть что-нибудь сделать, или Влад всё решил сильно заранее…              — Нихуя ты так и не понял, – плюётся Череватый через фильтр незажжённой сигареты и растворяется в темноте подъезда.              Тут Влад прав абсолютно: Илья не понял, не понимает, и понимать ничего не собирается. Сейчас он знает только, что очень устал, на часах уже начало четвёртого, и что вставать ему через три часа.              На улице – плотная тьма. В ней появляется едва различимая ссутулившаяся тень, только чтоб вновь раствориться в мокрых хлопьях первого снега.       

***

      Вместо гудков слышно только: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети».              Илья пишет:

«Я понимаю что тебе тяжело, но давай поговорим всё же»

      Аппарат вызываемого абонента…

«Я правда тебе помочь хочу.»

      …находится вне зоны действия сети

«Не делай глупостей, ладно?»

      The subscriber’s cell is offline…

«Влад ну пожалуйста»

      …please call back later              Доставлено. Непрочитано. Доставлено. До боли режет глаза бездушное это «был(а) недавно».              У Ильи уже мигрень начинается от механического голоса в трубке, но он каждый раз дослушивает его до конца: хоть какая-то иллюзия ответа, и, мало ли, вдруг прорвётся гудок.              Илье страшно – настолько, что спустя день он сознаётся вежливой диспетчерше:              — Пропал человек.              Долго висит на линии, пока его звонок с непонятными шорохами пинают по всей Москве. Наконец отвечает недовольный голос:              — Вы ему кем приходитесь?              — Никем, я… Я его врач.              Молчат.              — Адрес пребывания?              — Я не знаю. Только номер его, но вы же можете посмотреть…              — Когда пропал?              — Около недели.              — Около? – мимо трубки: «Сань, ну ты зацени, мля…» – Вы зачем нас от работы отвлекаете? Как пропал, так и найдётся.              — Нет, Вы не понимаете, он…              — Послушайте, гражданин врач, – рявкают уже раздражённо, – Родственникам его звоните, пусть пишут заявление. Всего доброго.              Где бы взять ещё этих родственников.              Илья опускает голову на сложенные руки, хотя хочется ею об стену пару раз приложиться от собственной беспомощности.       

***

      Первое зимнее утро выдаётся ясным. Илья старается улыбнуться – солнце всегда его радовало – но выходит только кислая мина.              Илья старается хоть как-то функционировать, с ним всё абсолютно нормально, вот: даже матчу несчастную решился попробовать; точно не дрожащими руками наливает веганское молоко, ни капли мимо чашки не проливая, ставит её в микроволновку, даже на месте не подпрыгивает от звука уведомления, и не прошибает его молнией в миллиард вольт при виде простой буквы «А» на экране.              Илья не глядя опускается на табуретку, судорожно открывает сообщение.              Там видео, три с чем-то минуты. Сам Влад на превью. Пару секунд подгружается, и у Ильи за эти пару секунд заканчивается кислород. Идёт картинка – крайне хреновая из-за слабого освещения; Влад полубоком сидит за столом, курит. После третьей затяжки вместе с дымом выдыхает:              — Если ты это смотришь, значит, в этот раз вышло.              Илье кажется – нет, не кажется – у него в прямом смысле замирает сердце.              — Никогда не думал, шо буду цей хуйнёй заниматься. Записки и вот это вот всё – показуха ебаная. Но, подумал, ты ж загоняться будешь. Не надо, Илья. Не надо было мне вообще приходить. Лучше б тогда ещё…              Он машет рукой, подковыривая сплошную корку, которая затянула его запястье, и пепел падает с сигареты прямо в ладонь. Влад даже не вздрагивает.              — Не знаю, чё я вообще… Херово как-то всё вышло. Может, я больной реально? Не знаю.              Что-то с мелким грохотом падает, Влад обрачивается, сигарету прикусывает, сгибается и исчезает на секунду из кадра. Появляется с ремнём в руках.              — Подгоняет прям, не терпится ему, дор-р-рвался, блять. Обожжи ты, тварина, дай с человеком попрощаться.              Влад глубоко затягивается, смеётся вдруг.              — Ты заёб звонить, кстать, мертвяка поднимешь… Ой. Ленке я адрес скинул, она меня и не таким видела, а тебе на это смотреть не надо. Шо думаешь, прочитала хоть? Хер там. Ладно, завоняю – так-сяк найдут, – улыбка опадает осколками мелкими, – В общем, не из-за тебя это, не думай даже. Заебало меня всё, сил нет. И внутри, знаешь, жрёт, не бесня даже, а пустота, яма какая-то.              Впервые за весь ролик глаза поднимает в камеру, и Илье кажется – Илье хочется думать, что – их взгляды не через экран пересекаются, что вот он, прямо перед ним сидит, и можно протянуть к нему руки, ремень выбросить чёртов, который он небрежно накинул уже себе на шею, что можно притянуть его к себе, что его ещё можно спасти-              — Прости. Если сможешь, прости. Такое даже там не прощают, но ты лучше их, Илья. Думал всё, что ты вспомнишь, вроде пообещал. Но ты ни им, ни мне в упор не веришь… ну, ничего. В следующей жизни свидимся. В это же веришь, так?              Влад вымученно улыбается, затягивается в последний раз и вжимает окурок в свою же ладонь. В глазах у него искрит чёрный океан слёз.              — Пока, Илья.              Запись заканчивается. Илья пялится в экран.              Долго.              Пока телефон не гаснет; пока не замолкает окончательно микроволновка; пока тело не вспоминает, как вообще нужно дышать. Кулак кусает до боли, чтоб перестало судорогой бить губы, чтоб не взвыть подстреленной псиной на весь подъезд.              — Зачем?.. Зачем, Господи? Влад, ну зачем ты…

· ❇ ───── ⚭ ✹ ⚭ ───── ❇ ·

      Лекарство руки обжигает до волдырей и побелевшей кожи. Ничего, это ничего, Илье даже не больно почти, потому что лихорадка у Влада спала, и – по словам Тимофея Андреевича – рана выглядит лучше.               У него немеют губы, колени, сон весь давно растерял, которую ночь молится над Владом в полубреду.              — Прости его, Господи, прости нас обоих. Верни, верни его мне, уповаю на милость Твою, обещаю, если будет воля Твоя, я никогда больше, никогда, никогда…              Сжимает чуть тёплую руку в своих, прижимает к губам, по ней стекают невольные слёзы. Влад едва ощутимо сжимает его ладонь в ответ.                     Выходят с Тимофеем под светлеющее небо. Предложенная папироска с непривычки голову кружит.              — Думаете, он очнётся?              Тимофей пожимает плечами.              — С вами уже не угадать. Я в целом не думал, что… – он не договаривает, только выдыхает дым, – Если и очнётся, легко Вам не будет.              Илья кивает. Смирился с этой мыслью давно – что угодно, как угодно, только бы Влад глаза открыл...              После безлунной ночи восходит ярко-алое солнце. Илья щурится – слишком похоже на кровь. Во всю идёт жатва, народ уже бредёт в поле; Илья, видимо, задремал – испуганные вскрики сильно бьют по ушам. Потемнело – не мог же он столько проспать? – Илья оглядывается: солнце налитым яблоком всё ещё висит на востоке, только части у него не хватает, будто огромный небесный змей решил его попробовать на вкус.              — Что же это творится, люди добрые?!              — Боженька нас наказывает, потому что службы нет у нас…              — Господи-господи… Батюшка, гляньте!              — Успокойтесь!.. Затмение! – кричит им Тимофей, – Затмение это, просто луна затмила солнце! Это ненадолго!..              Уже тише Илье говорит:              — А предсказывали ведь, точно, я в газетах читал. Позабыл уже.              На порог выбегает перепуганный Юлий.              — Тимофей Андреевич, там.. там Влад, он…              Илья первым бросается внутрь.              Влад хрипит, ведёт рукой – будто нащупать что-то пытается.              — Илья…              Илья падает рядом с ним на колени, оглядывает его. Он бледный, осунувшийся, глаза запали, бегают лихорадочно, не задерживаясь ни на чём, по лицу его совсем мимолётно скользят, будто не признавая, но Илья всё равно не может сдержать безумной улыбки – он очнулся, очнулся, очнулся, слава тебе, Господи…              — Влад!              Тот вздрагивает, тянет руку – и Илья отчаянно хватается за неё, шепчет еле слышно «здесь я, рядом», и Влад притягивает было к себе…              — Позвольте я посмотрю, – вмешивается Тимофей.              Илья заставляет себя отойти, беспокойно из-за покатого плеча заглядывает.              — Влад, успокойся, пожалуйста. Я доктор.              Влад застывает тут же.              — Зачем дохтур.              — Ты ударился головой. Очень сильно. Посмотри сюда, – Тимофей выставляет пальцы перед его лицом.              — Куда? Темно же.              Тимофей оглядывается, Илью смеряет красноречивым взглядом.              — Ты не видишь?              Влад молчит, моргает, трёт с силой глаза.              — Нет, не вижу ничё.              — Дайте мне, – не выдерживает Илья.              Тимофей вздыхает, покорно отходит назад.              — Пойдём, Юлий, на затмение посмотришь. То ещё чудо природы.              Закрывается дверь. Радость душит вперемешку со страхом, виной, опьяняющим благоговением. Илья помогает Владу сесть, гладит его по лохмам отросшим; не сдержавшись, за ворот притягивает, прижимает к себе ослабшее тело.              — Я Господа умолял, чтоб ты очнулся.              — Я слышал.              Влад утыкается лицом ему в шею.              — Мне так страшно было там, Илья. Я… Мне кажется, я Его видел. Рыдал перед Ним, умолял, раскаялся, как ты говорил. А потом Он ушёл, и черно было, как сейчас черно, только голос твой иногда… От него тепло.              Илья улыбается, хотя опять хочется плакать, гладит его по спине. Отстраняется, и глаза чёрные слепо блуждают, смотрят не в лицо ему, а ниже – где раньше висел крест. Влад нащупывает его руку.              — Илья, можешь пообещать мне?              — Что? – спрашивает вполголоса.              — Нет, ты сначала скажи.              — Обещаю.              — Ты ведь вспомнишь меня потом? Очень важно, чтоб ты вспомнил, Илья, прошу тебя.              Илье кажется, что он скорее забудет себя.              — Клянусь. Я всегда тебя вспомню.              Влад улыбается – и Илье тепло так.              — Давай выйдем? Я тоже хочу посмотреть.              — Как же ты… – начинает было Илья, хотя сам уже поднимается с места, руку его не выпуская.              — Ты вот светишься. Может, я и солнце увижу.              На улице пол деревни уже собралось, все как один на восток смотрят, кто причитает и крестится, кто аж на колени упал от ужаса, Тимофей за всем наблюдает спокойно, Юлий с ним рядом – с улыбкой восторженной.              Змей уже целиком проглотил солнце, завернулся на его месте чёрным бельмом, пригрелся под розовыми лучами. Илье почему-то вдруг думается, что если бы сейчас настал Апокалипсис, если бы начался Верховный Суд, у него ни на секунду бы не дрогнуло сердце, потому что Влад стоит рядом с ним, держит его за руку, опирается плотно о его плечо, и, закрыв ослепшие глаза, улыбается – улыбается ему одному.