Чёрное солнце

      Илье снятся сны. Нехорошие, в корне неправильные, слишком яркие сны – будто не спит нормально, а только бредит. На утро ускользают тут же, стоит открыть глаза, весь день – будто в похмелье; где-то на грани сознательного сумрачные образы вертятся, как забытое слово на кончике обожённого языка.              Из рук валится всё, их трясёт мелким бесом то ли от бессонницы, то ли из-за литров кофе, которыми Илья её компенсировать пытается. Через день или два к образам примешивается тревога, будто удара ждёт, не зная даже, откуда он приземлится.       Работа не отвлекает.              Если на то пошло – работа делает хуже. Однообразное нытьё (чьи-то живые переживания) вгоняет в дрёму, Илья честно старается слушать, вдумываться, делать заметки, но глаза закрываются сами собой (хоть как в мультиках спички под веки вставляй), снова проваливается –              ты тоже видеть можешь              Просыпается рывком, будто толкнули в плечо. В кабинете кроме него – только бесконечный ноябрьский мрак. Голос ведь чей-то сейчас слышал отчётливо.              Усмехается невесело: вот тебе и псевдогаллюцинации…              Так дотянул до пятницы, а там уже себя перестал узнавать в зеркале: совсем лицо вытянулось, кожа до прозрачного кости обтянула; чувство голода отбило напрочь. Илье только и хочется целыми днями, что мордой в стол упасть и захрапеть прямо перед очередным пациентом. Из последних сил держится в кресле прямо, кивая изредка. Глаза печёт знатно, как при температуре –              ты заболел?              как будто Илья без скафандра подлетает к Солнцу. Только его Солнце – никакой не раскалённый шар, а бездна самая настоящая, чёрная дыра с переливающимися молочными лучами. Оно огромно, но своим притяжением не ломает кости, а утягивает мягко к себе – Илью будто по реке несёт, только он знает откуда-то, что река эта закончится кипящим омутом, но ему до пугающего плевать, ведь плыть по ней так приятно…              — У тебя всё нормально? Не заболел, говорю?              Дни расщепляются на рваные отрезки времени, и те хаотично сменяют друг друга, будто кто-то перещёлкивает слайды в старом проекторе.              Над ним склоняется Тимофей без обычного своего смешливого выражения на лице.              Илья старается улыбнуться:              — Не, нормально.              

· ❇ ───── ⚭ ✹ ⚭ ───── ❇ ·

             Одежда – балахон колючий длиной чуть ли не до пят, ноги сковывает, мешает бежать. Ворот до кучи придушивает, придушивает отчаяние – лишь бы успеть. Прости его, Господи…              Как всегда – кладбище. Снова руки изодрал до крови, измазался в земле с колдовской могилы, на коленях стоит на перекрестье.              — Влад!              Даже не оборачивается.              — Уйди, сожрут же.              Илья напоминает себе: не Влад. Это – не Влад.              — Не боюсь я.              Не-Влад оборачивается, зубы скалит в подобие улыбки:       — А зря. Таким, как ты, любим кости обгладывать.              Глубокий вдох дрожит предательски на губах.              Да святится имя Твоё, да придёт царствие Твоё.              — Прекрати, сука. Хватит.              Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.              В ответ придушенный рык, через плечо уже Влад оглядывается затравленным зверем.              — Больно.              Вопреки всему сжимается за него сердце. Утягивает с кладбища за безвольные окровавленные руки.       

***

      — Красивый твой пришёл.              Илья так на пороге и спотыкается. Тьма в избе – ни зги, хотя свеча на столе горит; перед ней же и разбитое зеркало. Влад выплывает из черноты:              — Без креста и то красивей будет, скажи.              Руки его ледяные тянутся к шее. Будто покойник трогает.       Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.              Теперь Влад на молитву не кривится – только губы растягивает в холодной улыбке, извращая строчки:              — Не во имя отца, не во имя сына, не во имя святого духа, аминь.              Илья снова будто как в детстве проваливается под хлипкий лёд на Неве, и от холода спирает дыхание. Только в этот раз вытащить его уже некому.              С чуть дрогнувшей улыбкой Влад снимает с него крест, и тот падает на пол с глухим стуком. Как горсть земли об крышку гроба.              Покойничьи руки обнимают за лицо. Тьма будто густеет; всё, что Илья видит сейчас – крохотное пламя свечи, которое играет у Влада в зрачках. Бесы через них оглядывают – голодно им, любопытно.              Дрожь по спине – не унять.              — Шо, забоялися, пане? – ниже наклоняется, усмехается тихонько, – Да мы только кусочек попробуем, так, причаститься… Ты, правда, послаще хлебов-то будешь…       Влад целует его прямо в губы, как невесту целуют на свадьбе. Илья цепенеет совсем: не то что вскинуться, даже взмолиться мысленно не в силах.              Им нельзя этого – по стольким причинам разом, что кружится голова. Кружится голова от медленного языка во рту; он сладкий, как речи дьявольские, обжигает, тянет за собой во грех. Илья не может отвернуться. Самое страшное: Илья и не хочет.              Влад тянет за рясу.              — Не нравится тебе оно, неудобно, сними.              Расстёгивает ему воротник, в руках разворачивает, заставляет стянуть рукава, в загривок ему улыбается:              — Лехше так, пане?              Илья кусает губы, молит безо всякой надежды: Боже, отведи от греха…              — Не услышит Он. Хочешь же сам. Думаешь, не заметно, как смотришь на меня?              Илья бессильно прикрывает глаза.              Ряса падает на пол рядом с тусклым крестом. Влад сам свою рубаху стягивает, укладывается на лавку, Илью утягивает к себе, чтоб нависал сверху, шею изгибает, в губы ему улыбается. В них же выдыхает совсем бесстыжие звуки, и Илья бросается с головой в пекло, сгорает полностью в нём, теряется в плотном дурмане, в безмерном стыде и в запретном блаженстве.

══════════════════

      Выныривает из сна, совершенно не помня себя. Жарко, мокрый весь, одеяло сбилось где-то в ногах, Илье тесно под собственной кожей. Клеймом горят очертания чужого тела.              Влада тела.              Стонет разбито – осенило совершенно некстати, некстати болезненный стояк этот, руку опускает в трусы, они от смазки мокрые насквозь, и – сколько лет уже не было такого?              Хватает всего пары резких движений; кончает, пока под закрытыми веками расплывается далеко не невинный румянец на поросших щеках.              Не успевает даже задуматься, что за финты ему решило повыкидывать подсознание, когда под бок прыгает кошка. Странно, дверь не закрыл на ночь, что ли?              — Сонь, ну ты нашла время…              Только кошки никакой рядом не оказывается. А твёрдое ощущение чего-то под боком – остаётся. Ещё и начинает по рукам гладить.              мы только кусочек попробуем              Илья с кровати вскакивает, как ошпаренный, включает во всей квартире свет.              Сонька сонно щурится на своего обезумевшего человека. Илья вытаскивает её из домика (варварство сугубо во имя моральной поддержки), и улетает пулей в дальнюю комнату. Жалко, дверь запереть нельзя.              Будто бы защёлка от нечисти спасёт.              Илья нервно усмехается, а руки ходуном ходят ещё пуще прежнего, никак с зажигалкой не справиться. Спустя пару попыток ароматическая палочка всё-таки начинает тлеть, ударяя в нос пряным сандалом, и он ставит её в цветок-подставку. Опускается на пол.              Так, ладно.              Ему просто показалось. Всю неделю, считай, нормально не спал.              Илья гипнотизирует фигурку золотого Будды на алтаре, не мигая, и ледяная река разливается в животе – потому что в глубине души он знает: не показалось. Самого себя обмануть трудно.              Прямо так сидя и задремал. Просыпается, когда с улицы заглядывает серое зарево (ну или то, что ноябрь гордо именует «рассветом»). Сонька дремлет рядом, закинув на него лапку.              Илья аккуратно встаёт, приоткрывает дверь, прислушивается: ни шороха. И чего вдруг ерунды какой-то перепугался на старости лет?.. Осмелев, выходит в коридор, и спустя пару шагов чуть не наворачивается, запнувшись обо что-то.              На полу валяется пачка, та самая, которую Влад ему всучил на прошлой неделе, и которая всё это время сиротливо простояла в самом углу прихожей. Илья даже из пакета её не вынимал. Как-то руки не дошли.              Зато теперь они будто по собственной воле тянутся к зелёной пачке. Илья читает: «Матча». Влад бы, наверное, пошутил, что название неприличное.              Ларионов ерошит и так всклокоченные волосы, чай уносит на кухню, заталкивает подальше на верхнюю полку. Сообщает пустой (?) квартире:              — Спасибо, конечно, но что-то у меня аппетита нет.              Насыпает Соне корм (та мгновенно прилетает к миске – хоть у кого-то в этом доме с аппетитом всё в порядке), и идёт в душ.              Напарившись, варит себе вполне сносный кофе, и чуть чашку мимо рта не проносит, когда на телефоне высвечивается:       «Как спалось?»       Илья нажимает на сообщение: пустой совершенно аккаунт, ни имени, ни аватарки, вместо них – только буква «A». Почему – непонятно, если хотя бы «В» должно быть.       

«Ты мне тоже приснился»

             «И как? Понравилось?»              Илья долго тупит в диалог, прежде чем написать:             

«Нет.»

             «А вот это щас обидно было, ИльяВладимич.»              «Снимать-то будем?»             

***

      Влад приходит сильно позже, чем Илья ждал, весь всклокоченный, запыхавшийся, с плотно набитым рюкзаком, глаза по сторонам бегают, будто намеренно на него смотреть избегает.       — Хде?              — Что «где»? – не понимает Илья.              — Где работать будемо?              — Может, ты объяснишь сначала…              — Лишь бы попиздеть... Там кухня? – Череватый шагает, не дожидаясь ответа, – Посудину ще дай, шоб не жалко.              Илья плетётся за ним, лезет ерунда какая-то в голову: может, так и не проснулся по-настоящему? и давно вообще Влад ему «выкать» перестал?       Когда Влад ставит на стол треснувшее зеркало, у Ильи снова схватывается лёд где-то под диафрагмой. Когда Влад начинает шептать что-то про «не-отца-не-сына-и-несвятого-духа», Илье кажется, что у него в моменте останавливается сердце.              Не бывает же таких совпадений.              Пялится на Влада через отражение с открытым ртом.              — Шо такое?              — Помнишь, ты тогда про дежавю сказал?              Влад только равнодушно улыбается в ответ.              — Туда смотри.              И Илья смотрит на замысловатую паутину из трещин, вспоминая, как в детстве боялся зеркал. Ночью особенно.              За окном скоропостижно темнеет.              Влад зажигает охапку скрученных свечей, Илья вглядывается: церковные. Ещё и держит их почему-то фитилями вниз.              — Отпускай, грю… Пожрали, вкусно вам было, хватит, настрада-а-ался он, намучился…              Он странно растягивает слова: монотонно, задушенно, как-то замогильно.              — Со мной на кла-а-адбище пойдём… Отпускай-отпускай-отпускай.              Капля воска обжигает руку, но Илья даже дёрнуться боится; завороженно за Владом наблюдает: у него глаза пустые-пустые, ни Ильи не видят, ни зеркала, огонь красиво очерчивает его лицо, оно обмеревшее, серьёзное, почти что злое. Жутко, когда не улыбается.              — Откупаю тебе за Илю-юшку, за Ларионова полноценно откупаю.       Плещет водку в старую тарелку, туда же мелочь бросает, прислушивается, улыбается чему-то. Кому-то?..              — Страшно тебе там? – и головой ведёт в сторону спальни.              Илья оглушённо кивает.              Череватый упирает в бок зеркало и растворяется во тьме коридора. Илья слышит, как он мерно углы квартиры обходит со своими шепотками. Чёрный священник, блин.              Вернувшись, топит свечи в водке, и она шипит от огня, будто как керосин грозит вспыхнуть. Влад тянется включить свет, и задравшийся рукав оголяет вереницу кругленьких ожогов.              — Что на руке?              — Ничё, забей, проф дефор, блять… Всё почистил тебе, не придут больше, – Влад сипит через силу, под конец вовсе заходится в лающем кашле.              — Плохо? Воды дать?              — Кхе… Нормально, нам ехать надо.              — Куда?              — «Нам» – в смысле не тебе.              Илья тяжело моргает.              Череватый выливает водку в раковину, тарелку вместе с монетами и своим зеркалом заворачивает в чёрную тряпку, прячет охапкой в рюкзак.              Ларионов на нетвёрдых ногах вьётся за ним в коридор:              — Хоть что-нибудь скажи, Влад…              Тот уже натягивает куртку.              — А шо с тобою разговаривать, один хуй не поверишь же, хотя показали тебе всё... Поработал, убрал, закрыл тебя, говорю, спать нормально будешь. Больше тебе и не потрібно знать.              На шум выходит Соня, рюкзак череватовский с любопытством обнюхивает, пока он обувается.              — А ну брысь, мелочь, – беззлобно шикает Влад, – Ты держи её, а то ускочит.              Илья подхватывает кошку на руки.              — Какое там… Сонька вообще чужих людей боится.              Влад почему-то на пару секунд задерживает на нём взгляд, прежде чем ответить:              — Ага, я вижу. Покойной ночи, Илья Владимич.       

· ❇ ───── ⚭ ✹ ⚭ ───── ❇ ·

      Илья молится, руки сцепив до побелевших пальцев. От его слов пламя свечи гневно трещит, через щели в окнах завывает ветер, треплет огонь, тени заставляет плясать по стенам в зловещем танце.              — Прости меня, Господи, на коленях раскаиваюсь, прошу тебя…              Шорох за спиной, знакомым до боли голосом – усмешка.              Илья крепче закрывает слезящиеся глаза.              — Отче наш, иже еси на небеси…              — А там разве не было про «возлюби ближнего своего»?              — Выйди. Или молчи, ради Христа.              — Та Он же не слышит тебя всё равно, зря колени натираешь.              Илья вспыхивает: от стыда и от ярости разом; с пола вскакивает, хватает Влада за грудки.              — Слово ещё хоть одно из твоего рта поганого…              — Чтож вчера-то он тебе поганым не показался, а, пане?              Влад откровенно смеётся Илье в лицо – и всему вообще, во что Илья верит – и злость на мгновение берёт верх.              Мгновения достаточно.              Илья в сердцах толкает его, и Влад с удивительной легкостью отлетает назад аж на пару шагов, задевает канунник и с размаху прикладывается головой об железное распятие. Замертво оседает вниз, с грохотом переворачивая стол.              У Ильи от ужаса чернеет в глазах, на почти что отнявшихся ногах подлетает, рядом с ним падает на колени. Гладит, потом бьёт по щекам, пытаясь привести в чувства, срывающимся голосом зовёт, но Влад не откликается, глаз не открывает, даже бровью не ведёт. Просто лежит с безмятежной улыбкой, застывшей на белеющих губах.              Через шум в ушах долетают отголоски бури. Илья не помнит, кричал ли. Помнит только реку горячей как кипяток и слишком яркой крови, и как его от Влада оттаскивают под обе руки.