Promise Me

От лица Хлои

***

Угол. Жесткая бетонная конструкция, срезанная под прямым углом, — единственное, что приносит ей утешение. Пол под ней твердый и холодный, но это приятное ощущение, оно успокаивает ноющие свежие синяки и ожоги от сигарет. Она прижимается лбом к бетону, и от этого ощущения ее окровавленные губы приоткрываются. Это немного, но помогает унять невыносимый жар, охвативший ее лоб из-за начинающейся лихорадки. Сколько она здесь пробыла? Несколько часов? Дней? Недель? Неудивительно, что она не может ясно мыслить, когда температура в помещении, где она находится, на несколько градусов выше, чем в том углу, где она пряталась. Каждая клеточка ее тела пульсирует и ноет от того, что она не двигалась и подвергалась жестокому обращению. С каждой минутой ее чувства притупляются, повязка на глазах мешает видеть. Она не понимает, день сейчас или ночь. За спиной у нее слышится тихий металлический шорох — ее руки привязаны к трубе. Она не пыталась освободиться с тех пор, как ее сюда привезли, но сейчас осмелилась. Она не видела своих рук, но чувствовала, что вокруг запястий образовались красные круги, а само тело утратило всякую силу, кроме той, что позволяла ей оставаться в своем углу. Она была напугана. Кто бы не испугался? Но страх не шел ни в какое сравнение с той глупостью, которую она совершила. Как она могла быть такой безрассудной? Всему, чему ее учили родители. Всему, что она должна была знать о безопасности, но особенно в молодости. Если бы не сильное обезвоживание, она бы, наверное, расплакалась. Она знала, что так не бывает, но отсутствие влаги и потрескавшаяся кожа на губах говорят о том, что вода, которая еще осталась в ее организме, на исходе. Сейчас она работает на пределе, чтобы ее жалкое сознание еще хоть какое-то время оставалось в этом мире. Время от времени цок капли, падающие на пол, насмехаются над ней, смеются, питая закрытые серые поры камня, который этого не заслуживает. Скорее всего, эту воду даже пить небезопасно, она пропитана ржавчиной и бог знает чем еще. Забившись в угол, она находит утешение в свободе, которую дарят ей мысли. Она думает о родителях и о том, как мать трясла ее за плечи, по щекам ее текли горячие слезы, и она называла ее «моя глупышка» за ее глупость, а потом вытирала свои слезы. Она думает об отце, которому уже прописали кучу лекарств от болей в спине, о том, как он брал ее на руки и кружил, как в детстве. Она подумала и о своих друзьях. Обычно спокойная и собранная Обри рыдала и обнимала ее так крепко, что чуть не задушила. Фло и Стейси тоже бы плакали, но быстро сменили бы тактику и придумали бы, как заставить того, кто ее похитил, страдать. А потом ее мысли приняли иной оборот. Она начала думать о ней. О Беке. Она бы, наверное, посмеялась над ней или, может быть, испугалась бы. В любом случае она не может не думать о ней, о ее загадочных голубых глазах и завораживающем голосе. Интересно, помнит ли ее Бека или она для нее просто далекое воспоминание. Она облизывает потрескавшиеся губы, чтобы увлажнить их, но, похоже, даже на это у нее не хватает сил. Все еще сухо. Все еще хочется пить. Может быть, так она и умрет? Обезвоженная, в бреду, прикованная к трубе. Как бы ей ни хотелось верить, что ее найдут те, кого она любит, надежда на это призрачна. Если она умрет вот так, значит, так тому и быть. Дверь в подвал открывается в нескольких футах от нее, и по спине пробегает холодок. Она понимает, что это подвал, только по тому, как открывается дверь, а за ней скрипят ступеньки, ведущие вниз, и этот скрип становится все ближе и ближе. Годы занятий музыкой развили в ней способность различать все тональности и звуки. Это помогало ей в работе в акапелле, но она не надеялась, что это поможет ей услышать приближающиеся шаги смерти. «Вот и ты, принцесса. » Она была благодарна за повязку на глазах, потому что, если бы они увидели, как она закатывает глаза, для нее это могло бы стать концом. Она всегда была стойкой и, возможно, немного упрямой, но сейчас только это и спасало ей жизнь. Голос механический и искаженный, явно не их настоящий голос, дешевый трюк. Рука в перчатке обхватывает ее щеку, большой палец рисует круги на коже. Кожа прохладная и немного потертая, судя по ощущениям от волочащихся за ней полосок. «Ты была хорошей девочкой для меня?» От слов похитителя ее бросает в дрожь от отвращения и возмущения. Его большой палец медленно поглаживает ее нижнюю губу. А потом она чувствует это. Резкий удар открытой ладонью по щеке. Удар быстрый и грубый, от него на ее губе, на месте недавно зажившего синяка, лопается кожа. Кровь стекает по ее губе, пока не стекает каскадом по языку, придавая ему медный привкус. “ Я задал тебе вопрос. Похититель возвращается к ее подбородку, крепко удерживая ее. Она хочет съязвить и недвусмысленно послать их « к черту» . Но, несмотря на то, что она смирилась с мыслью, что, возможно, умрет именно здесь, ей не хочется этого делать. Она ненавидела зависеть от кого бы то ни было, и мысль о том, что вся ее судьба в руках незнакомца, приводила ее в отчаяние и делала беспомощной. Она пока не готова умереть, и, как бы ей ни претило это признавать, ее стойкости хватит ненадолго. — Да, — выпаливает она. — Да, что? Размазывая кровь по губе и морщась от нового приступа боли, она отвечает: «Да, я была хорошей девочкой ». К горлу подступает тошнота, а заливистый смех перед ней не внушает никакого доверия. Ожидая нового удара, она сжимается и сглатывает ком в горле. Оно не приходит. Вместо этого тихий шелест пластика заставляет ее сердце бешено заколотиться, и решимость покидает ее. Ей некуда бежать, кроме как забиться еще глубже в угол, что она и делает. С ее губ срывается дрожащее всхлипывание, пока она пятится назад. “Пожалуйста… пожалуйста . Я не хочу…” Но то, чего она хочет или не хочет, здесь не имеет значения. Она поворачивает голову, но это лишь на секунду отсрочивает неизбежное: кожаные пальцы проталкивают несколько таблеток ей в рот. К ее губам подносят бутылку, и она запрокидывает голову, пока вода освежает ее пересохшее горло. Если бы она не так сильно хотела пить, то попыталась бы выплюнуть таблетки, но ей нужна была каждая капля воды. «Уже лучше, — с явным удовольствием отмечает голос. — Если будешь хорошо себя вести, я принесу тебе что-нибудь поесть. А теперь тебе нужно отдохнуть. Нам предстоит долгая ночь». Интонация недвусмысленная, да это и не важно. Она знает, что ее ждет, и от прикосновения пальцев в перчатках, лениво скользящих по внутренней стороне ее обнаженных бедер, у нее перехватывает дыхание. Рука не успевает отдернуться, и когда это происходит, она прерывисто выдыхает, испытывая тревогу. — Пожалуйста, — снова умоляет она, — отпусти меня домой. Я не знаю, где нахожусь, и не видела твоего лица, так что никто не узнает. — В ее голосе нарастает отчаяние, оно становится все сильнее и громче. На мгновение ответа не последовало. Тишина окутывает комнату, словно зловещий туман, поглощая и нарушая привычный ход вещей, но она почти не чувствует себя одинокой. Не полагаясь на зрение, она использует свою способность ощущать окружающий мир. И она чувствует их, пригвожденных к земле, удивительно устойчивых, опирающихся на подушечки пальцев ног. «Боюсь, я не смогу этого сделать, Хлоя ». Они впервые произнесли ее имя с тех пор, как ее привезли в это заброшенное место, и от этого звука по ее телу пробежала дрожь. Она и подумать не могла, что будет так ненавидеть свое имя. — Чего ты хочешь? — вяло спрашивает Хлоя. Лихорадка лишает ее последних крупиц энергии, за которые она так цепляется. — Денег? Мои родители заплатят сколько угодно, только отпусти меня. Пожалуйста, пожалуйста, просто... А затем тыльная сторона ладони в перчатке отбрасывает ее влево. Удар сильнее, и ее голова врезается в бетонную стену. От удара у нее в голове все перемешивается, и без того нечеткое зрение ухудшается. «Это так похоже на тебя, не правда ли? Вы, Билы, думаете, что можете просто помахать деньгами и получить все, что хотите. Вы считаете себя такими идеальными », — срывается голос. Рука возвращается, на этот раз, чтобы сжать горло Хлои. Ее запястья болезненно выворачиваются в наручниках, и сопротивление только усиливает ощущение того, как грубая кожа трется о металл. Воздух вырывается из ее легких рваными толчками, и она хватает ртом воздух, пока перед глазами не начинает темнеть. Она сейчас потеряет сознание. Смерть так близко, она в ее власти, и, кажется, ее безумным поступкам не будет конца. Хлоя чувствует, как жизнь утекает из ее тела. А потом рука отпускает ее шею, на которой наверняка останутся синяки, и кислород устремляется в легкие быстрее, чем она успевает его вдохнуть. Она задыхается и кашляет, борясь за каждый глоток. Ничто не помогает, и из ее губ вырывается прерывистое дыхание. Сквозь повязку на глазах она чувствует, как кто-то нависает над ней. «Маленькая» — это не просто ощущение, это состояние души. Голова все еще кружится, в ушах звенит, и Хлоя едва слышно шепчет: «Зачем… зачем ты это делаешь?» Пальцы скользят по ее щеке, и она вздрагивает, отчего от резкого движения голова начинает болеть еще сильнее. Пальцы в кожаных перчатках задерживаются на щеке, а затем нежно похлопывают по ней и исчезают. Одиннадцать шагов. Спустя одиннадцать скрипящих и постанывающих ступеней голос отзывается. “Потому что мне нужно преподать тебе урок. - И дверь закрывается, погружая Хлою во всепоглощающую тишину. Может, так даже лучше. Она сидит в одиночестве, и первая из множества безмолвных слез катится по ее щекам, стекая на губы и растворяясь в них, пока соль и медь пробуждают ее вкусовые рецепторы. Она не станет плакать у них на глазах. Она не хотела доставлять им извращенное удовольствие, наблюдая за тем, как она ломается. Последнее, что ей было нужно, — это зрители, наблюдающие за ее страданиями. Желудок Хлои сжимается от тревоги, когда таблетки начинают растворяться. Там нет ничего, что могло бы нейтрализовать их действие, и тошнота нарастает с неумолимой скоростью, усиливая и без того напряженное состояние, а на коже появляется пот. Она знала, что ее ждет. Это случалось уже несколько раз с тех пор, как она попала в плен. Но от этого не становилось легче. Это останется с ней до конца жизни, будет преследовать ее, даже когда ей больше всего на свете хотелось бы забыть. Может быть, если бы они ее вырубили, она смогла бы погрузиться в ложную безопасность небытия. Но утром она это почувствует. Так было всегда. Ошеломленная, дезориентированная, пристыженная и опустошенная. Часть ее сущности улетучилась, оставив после себя зияющие дыры в теле. Но даже в таком состоянии, сломленная и напуганная, она не могла позволить себе роскошь не спать. Поэтому она закрывает глаза, находя утешение и защиту в единственном доступном ей месте. В своих мечтах.

≿—————— ❈ ——————≾

Из-за лихорадки и сонливости Хлоя не чувствует, сколько времени прошло. Минуты, часы — она не была уверена, но в любом случае не чувствовала себя отдохнувшей. Головная боль утихла, и, хотя жар не спадал, казалось, что он тоже постепенно проходит. Возможно, таблетки, которые ей дали на этот раз, и не были предназначены для того, чтобы сделать ее пребывание в плену более комфортным, но, похоже, это были настоящие лекарства. Ей все еще нужно было есть, но перспектива проглотить что-то, что может быть напичкано бог знает чем, пугала. Низкочастотный гул в животе говорит о том, что выбор у нее невелик. Судя по всему, уже был поздний вечер, а значит, дверь в подвал скоро откроется, и следующий час ее жизни превратится в шестидесятиминутное пребывание в настоящем аду. Когда ноги начинает покалывать от онемения, Хлоя упирается в стену, пытаясь подняться. Шершавый кирпич слегка царапает обнаженную кожу на ее спине и плечах, а затем больно впивается в колени, когда она пытается встать. Она пытается снова. Левой рукой она упирается в стену, но цепи позволяют ей двигаться лишь на небольшое расстояние. Ей требуются минуты, чтобы наконец встать на ноги, опираясь всем весом на левое плечо и стену. Собрав последние силы, она переворачивается и оказывается лицом к стене, упираясь лбом в бетон. Ноги не перестают дрожать, но ей каким-то образом удается перенести вес на другую ногу, чтобы удержаться на ногах. В подвале зловеще разносятся звон цепей и ее прерывистое дыхание, но именно звук открывающейся двери заставляет ее содрогнуться. Раздается стук множества ног, от которого ступени скрипят и стонут. В комнату проникает резкий запах сигарет и лосьона после бритья, от которого у Хлои сводит желудок. Голоса звучат тихо, но она улавливает роботизированное: «У тебя час», — прежде чем большая рука ложится на плечо Хлои. Шаги удаляются вверх по лестнице, и дверь захлопывается. Втянув воздух, она чувствует, как пальцы замирают, а затем к ее шее прижимается нос, вдыхая ее запах. Если бы она не находилась в таком затруднительном положении, то, наверное, посмеялась бы над этой мыслью. Она даже не успела принять душ, так что вряд ли ее запах был настолько притягательным, чтобы прижиматься к ней и вдыхать его. Пальцы медленно скользят по ее плечам, а затем губы прижимаются к шее. — Я скучал по тебе, принцесса. Это имя вызывает у нее отвращение, и хотя последние несколько дней она старалась держаться, позволяя себе плакать только в одиночестве, когда руки начинают скользить по ее телу, она не может сдержать стон. Между ее коже и руками извращенца нет искусственной кожи. Она чувствует грубые мозоли, когда они стягивают с нее майку, постукивая пальцами по животу Хлои. Они пытаются отвлечь ее медленными поцелуями, а потом его руки снова поднимаются вверх, расстегивают ее бюстгальтер и начинают неторопливо ласкать грудь. Хлоя дрожит, стиснув зубы, и время от времени из ее груди вырывается прерывистый вздох. “ Ты тоже по мне скучала? ” — стонет голос. Хлоя никогда не была большой мастерицей врать. Честность была для нее превыше всего — не только для других, но и для нее самой. Однако в этот раз все было иначе. Ее ответ вполне мог стать тем, что позволит ей прожить еще один день. Конечно, она не забыла о чудовище, которое осквернило ее тело своим недостойным и неоправданно фамильярным поведением. Конечно, она не забыла о тошнотворном ощущении того, что ее сломали и использовали после этого. Но ее силы быстро иссякали, и резкий ответ мог окончательно ее сломить. Она не могла так рисковать. Хриплым и глухим голосом она отвечает: «Да». Ей не нужно, чтобы это прозвучало убедительно, потому что они все равно продолжат, но, похоже, это успокаивает мужчину позади нее, и его руки снова начинают блуждать по ее телу. Его бедра прижимаются к ней, медленно двигаясь, и она чувствует, как он возбужден. Ее тело напрягается, когда большой палец цепляется за пояс ее нижнего белья и медленно стягивает его, пока оно не оказывается у нее на лодыжках. Осталось совсем немного, и внутри нее нарастает волнение, пока она готовится к неизбежному. Но тут голос шепчет ей на ухо: «Она ищет тебя». Хлоя замирает. В первые несколько раз они почти не разговаривали, по крайней мере она. Но это… это привлекло ее внимание. «Кто?» «Как ты думаешь, принцесса?» Родители и друзья были очевидным выбором. Но это ни для кого не было секретом. Конечно, они будут ее искать. Какой смысл поднимать эту тему, если ее семья и друзья и так будут ее искать? Но тут ее накрывает волна осознания, и звук расстегивающегося ремня заглушает все вокруг. “Бека...” Голос больше ничего не говорит, но она понимает, что права. Хлоя снова шепчет ее имя, и, кажется, это единственный ключ к тому, чтобы высвободить ее эмоции. Горячие слезы катятся по ее щекам, и она тихо всхлипывает. Даже когда бедра позади нее подаются вперед, а тело напрягается от вторжения, ее мысли витают где-то далеко. Бека была там и искала ее. Хлоя прижимается лбом к бетонной стене и скребёт по ней ногтями, волосы закрывают её лицо. Она не смеётся и не улыбается от осознания этого факта, но позволяет себе испытать лёгкое облегчение. Бека собиралась забрать ее, и мысль об этом — единственное, что не дает ей утонуть в отчаянии до конца этого часа. Она приходит в себя, и ее тело безвольно падает на пол, когда дверь подвала открывается. Голоса переговариваются, а затем по лестнице снова раздаются шаги. Хлоя удивляется, почувствовав, как цепи на ее запястьях ослабевают и звенят по полу. — Вставай, — снова звучит искаженный голос ее похитителя. С трудом сдерживая рыдания, Хлоя поднимается на ноги. Что-то холодное прижимается к ее виску, и голос предупреждает: — Только попробуй выкинуть какую-нибудь глупость, девочка, и я вышибу тебе мозги. Понятно? Хлоя на мгновение теряет дар речи и кивает. Кто-то хватает ее за бицепс, и ее тащат вверх по ступенькам, а она изо всех сил пытается переставлять ноги. Они поднимаются еще на несколько ступенек, потом открывается дверь, и ее окутывает жар и пар. Рука толкает Хлою вперед, и она вваливается в маленькую комнату. — Раз ты так хорошо себя вела, я сделаю тебе подарок. Не снимай повязку, пока дверь не закроется. Если будешь хорошо себя вести, я дам тебе еще один подарок. Хлоя молча кивает, и дверь с щелчком закрывается. Она с трудом и нерешительно поднимает руки, чтобы схватиться за ткань. Распутывая узел на затылке, она оттягивает ткань от лица, инстинктивно прищуриваясь. Даже тусклый оранжевый свет режет глаза. Когда глаза начинают привыкать к темноте, она осматривается и оценивает обстановку в ванной. Пожелтевшие стены и грязно-белая плитка раздражают еще сильнее, чем свет. В маленькое окошко проникает лучик света, а раковина треснула. Это не самая примечательная ванная, в которой ей доводилось бывать, но это хоть что-то и долгожданная передышка после мрачного и унылого подвала. Резкими движениями Хлоя избавляется от остатков ткани, прилипших к коже. Из-за влажного воздуха в ванной ткань прилипает к телу, но, приложив достаточно усилий, Хлоя остается обнаженной. Она приподнимает ногу, и колено хрустит. Температура воды резко контрастирует с прохладным полом в подвале. Лепестки колышутся на взволнованной поверхности, придавая воде мутноватый оттенок. По краю ванны методично расставлены чайные свечи, и по сравнению с остальной частью ванной комнаты она выглядит как оазис. Не обращая внимания на жжение в коже, Хлоя поднимает вторую ногу и встает в центре ванны, медленно погружаясь в воду. Бледно-розовые лепестки танцуют вокруг нее, освобождая место, а затем снова подплывают ближе. Ее пальцы скользят по поверхности, дрожь отдается в руке, как будто она вот-вот очнется и снова окажется в подвале. Но этого не происходит. Теплая молочная вода успокаивает ее саднящую кожу и снимает напряжение в суставах. Она поднимает руки, набирает воды и плещет себе в лицо. Хлоя подтягивает колени к груди, обнимает их руками и опускает голову. Утешение в ее тюрьме слабое. В конце концов, это все равно тюрьма. Она сидит там, в полумраке, под монотонное гудение вытяжки в ванной, ссутулившись. А потом, когда груз всего этого становится невыносимым, а страдания начинают разъедать еще свежие раны, она дает волю слезам. Она громко всхлипывает в надежде, что хоть раз мир обратит на нее свой суровый взор.