Promise Me

Она выпила уже четвертую чашку — или, может быть, пятую? Впрочем, в данный момент это не имеет значения, потому что кофеин явно не помогает. От усталости белки ее глаз становятся бледно-красными, почти как при кровоизлиянии. Но спать нельзя. Сон не поможет вернуть Хлою. Поэтому Бека нацеливается на что-то более подходящее для осуществления своего плана. Яркий экран ноутбука обжигает ее перевозбужденные глаза, но сейчас это ее спасательный круг. Ее пальцы жили своей жизнью, ведя ее по, казалось бы, многообещающему пути, который в итоге привел в тупик. При каждом поиске по имени Хлоя Бека натыкалась на не самые воодушевляющие заголовки, от которых ее бросало в дрожь. Эти пленительные небесно-голубые глаза начали преследовать ее, въедаясь в память, как клеймо. Ей чего-то не хватало, чего-то важного, что могло бы помочь или помешать в этом деле. Так почему же? Почему ее разум так упорно работал против нее? С того момента, как Бека покинула дом своих соседей и узнала эту малость, она с поразительной силой обрушила свой гнев на свою комнату, превращая ее в руины. Она искала. Миссис Джеймсон посоветовала ей не питать особых надежд и признать, как бы больно ей ни было, что на память ее матери полагаться нельзя. Но Бека знала, что к чему. Этот проблеск ясности, который то вспыхивал, то угасал, словно разгорающееся пламя, был неоспорим. В тот момент бабушка что-то вспомнила и в отчаянии ухватилась за эту информацию. От нее зависела жизнь Хлои, и этого было более чем достаточно, чтобы продолжать действовать, даже когда действие кофе начало ослабевать. От движения запястья браслет начинает позвякивать о ноутбук, привлекая ее внимание. Когда-то бабушка сделала этот браслет для нее и подруги . Если она сразу узнала браслет Хлои, значит, это была она, верно? А если бабушка сделала браслеты для них обеих, значит, где-то должен быть и ее браслет? Если только его не выбросили много лет назад. Несмотря на то, что она была готова перевернуть всю комнату в поисках ключа, ее усилия не увенчались успехом. Пытаясь подавить зевоту, Бека потирает глаза тыльной стороной ладони. Уже почти четыре утра, и сон наступает на пятки ее воле, терпеливо выжидая момента, когда она даст слабину. Так она ничего не добьется — будет слепо пялиться в экран на грани обморока, а единственная работающая клетка ее мозга будет напряженно трудиться, чтобы она не упала. Ей нужно двигаться. Сделать что-нибудь. Что угодно. Из-за застарелых проблем с суставами у нее подкашиваются ноги, и она, стиснув зубы, хватается за прилавок, чтобы не упасть. Дрожа, она всматривается в темноту, пытаясь разглядеть полоску света, пробивающуюся из-под двери отцовской мастерской. Источник скрытой тайны, который манил и дразнил ее с самого детства. Она прерывисто вздыхает и медленно приближается к двери. Отец всегда отговаривал ее, утверждая, что это слишком опасно. Но теперь, по крайней мере так ей подсказывает измученный недосыпом разум, она справится. Ее пальцы скользят по черной ручке, готовясь к неизбежному разочарованию, которое постигнет ее при попытке открыть запертую дверь. Но, к ее удивлению, все ее приготовления оказываются напрасными. Дверь поддается, поворачивается и при легком нажатии открывается. Даже в столь поздний час Бека понимает, что времени у нее в обрез. Отец может проснуться в любой момент, так что нужно быть осторожной. Она ставит ногу на первую ступеньку и вздрагивает от пронзительного скрипа половиц. Прислушавшись, она с облегчением продолжает путь, когда из коридора доносится успокаивающий храп отца. Она крепче сжимает внутреннюю ручку, чтобы заглушить звук защелкивающегося замка, и медленно отпускает ее, спускаясь все ниже. При тусклом оранжевом свете в помещении тепло, несмотря на призрачные струйки холодного воздуха, от которых она дрожит всем телом. Здесь гораздо просторнее, чем она ожидала, но повсюду разбросаны инструменты и верстаки, и ей не хочется ничего трогать. В ее жилах вновь забурлила энергия, подпитываемая, судя по всему, интригой. Пол в подвале покоробился и покрылся царапинами за годы, в течение которых там выполнялась разная работа, которой занимался ее отец. Он всегда был немного замкнутым, и это сходство было отличительной чертой их обоих. Но дело было не в ней и не в ее скрытности. Дело было в поисках Хлои. Осмелев, она осторожно продвигается вперед, разглядывая различные инструменты и кабели, которые, возможно, выглядели бы безобидно в каком-нибудь классе, а не в их подвале. На металлических полках стоят коробки и контейнеры, небольшие приборы, флаконы с какими-то веществами и тому подобное. Честно говоря, здесь царил беспорядок, что не было чем-то удивительным, но могло стать проблемой. Она не совсем понимала, что ищет, но, с другой стороны, беспорядок мог сыграть ей на руку. Похоже, у вещей не было постоянного места, а значит, что бы она ни передвинула или ни взяла, это вряд ли заметят. Пальцы скользят по полкам, открывают коробки и тому подобное, но ничего не находят. Каждый открытый контейнер приносит ей все больше разочарований и безграничной досады. Конечно, она и не ожидала найти что-то полезное, но от этого раздражение не уменьшалось. Несмотря на отчаянное желание что-то найти, Бека не может просто бесцельно бродить по дому. Пристально осмотревшись, она замечает в углу груду больших тряпок и простыней, брошенных как попало. Вряд ли это можно назвать тайником, но, с другой стороны, ее отец никогда не умел хранить секреты. Она тут же вспоминает его жалкие попытки спрятать подарки на праздники или провода от ее музыкального оборудования, когда она попадала в неприятности в подростковом возрасте. Если потянуть за простыню, в воздухе взметнется облачко пыли, и в сочетании с холодом это вызовет чихание. Придя в себя после кратковременной дезориентации, Бека снова обводит взглядом комнату. Здесь стоит черный сундук с золотой отделкой и массивной замочной скважиной с витиеватой инкрустацией. Несмотря на то, что она немного подросла, она понимала, что лучше не пытаться вытащить его из угла, чтобы не оказаться под ним раздавленной. То ли по чистой случайности, то ли по воле высших сил, сундук оказывается незапертым и манит ее, словно темная шкатулка с каким-то мистическим сокровищем. Бека облизывает пересохшие потрескавшиеся губы и хватается за каждую защелку с обеих сторон. Сердце в ее груди бьется так сильно, что заглушает все звуки. Защелки щелкают и поднимаются, и сундук внезапно оказывается открыт. Внутри пусто, за исключением одной вещи — одеяла. Это что-то непонятное, что нужно держать в секрете — конечно, «секрет» — понятие относительное. Подняв одеяло, она с притворным любопытством рассматривает его, хмурясь все сильнее. Оно на ощупь мягкое, ворс легко проминается под большим пальцем. Оно синего цвета, с замысловатыми золотистыми и белыми узорами, покрывающими большую часть ткани. Она разворачивает одеяло, чтобы рассмотреть его получше и понять, что это за узор. Вряд ли взрослый мужчина стал бы хранить это у себя, но, с другой стороны, ее отец всегда был полон сюрпризов. Что-то острое промелькнуло в воздухе и привлекло ее внимание. Она поспешно развернула одеяло, чтобы посмотреть, что упало. Там, смятый и слегка сложенный, лежал клочок бумаги. Сложив одеяло, Бека вернула его в сундук, закрыла его и накрыла сверху простынями, как и было. Наклонившись, чтобы поднять бумагу, она с ужасом осознает, что ее разум и тело не в лучшей форме, когда ноги слегка подкашиваются. Нужно подняться наверх, пока сон не решил лишить ее своего милосердия и не вырубил ее. Поднявшись по ступенькам, Бека засовывает бумагу в карман спортивных штанов и берется за ручку, снова поворачивая ее с той же тщательностью, что и раньше. Дверь открывается, как и в прошлый раз, и она осторожно выглядывает из-за деревянной рамы. Ритмичный стук ее сердца становится все громче и настойчивее, пока она обводит взглядом кухню и гостиную. К счастью, она одна. Торопливо и в то же время осторожно Бека закрывает за собой дверь и взбегает по лестнице, но на пороге сталкивается с отцом. Он потирает глаза, и, когда он зевает, она может рассмотреть его рот во всех подробностях. — Детка, что ты так поздно не спишь? Она пожимает плечами, прислонившись к стене, и медленно подходит к двери своей спальни. «Не спалось». Он смотрит мимо нее, выгибает бровь и принюхивается: «Так ты сварила кофе?» «А что, кофе в четыре утра — это преступление, пап? Ты что, кофейный полицейский?» Джон Митчелл поднимает руки, показывая, что не собирается спорить с Бекой, когда та в таком состоянии из-за кофеина. «Ладно, — зевает он, отмахиваясь от нее, и возвращается в свою комнату. — Ладно, Бека. Может, пойдешь отдохнешь, а?» Он закрывает дверь, и она идет в свою комнату, закрывая за собой дверь. Ее пальцы лихорадочно шарят по столу, пока не нащупывают клочок бумаги. Она кладет его на кровать и хватается за запястье, чтобы унять дрожь. Это всего лишь бумага, и, скорее всего, в ней нет ничего особенного, но в этот момент тревога кажется не мимолетным ощущением, а продолжением ее самой. С тех пор как она начала это маленькое расследование, она постоянно была на взводе, и все, что она могла делать, — это пытаться сохранять рассудок, чтобы найти Хлою. — Ладно, — выдыхает она в тишину своей комнаты. Она разворачивает бумагу, и ее шелест кажется оглушительным, хотя на самом деле он не громче обычного. Тонкие синие линии идут параллельно друг другу, а неровные края указывают на то, что бумага была наспех вырвана из какого-то блокнота. Она вглядывается в послание, напрягая и без того чувствительные глаза в темноте. Почерк ужасный, но она все же может разобрать написанное. Х, Увидимся сегодня вечером на озере! 19:00 Твой друг, Б Молча моргая, Бека перечитывает письмо. И еще раз. И еще раз . В глазах стоит туман, голова раскалывается от напряжения. Может, дело в четырех чашках кофе или в том, что она совсем не спала. А может, в непреодолимом желании найти эту женщину, которая, кажется, так близко к сердцу, что еще один день без нее — это почти безумие. Метафорические шестеренки в ее голове начинают вращаться, скрипя, пока она пытается собрать последние силы, чтобы понять, что же она прочла. Все должно быть просто, и если бы она захотела, хотя бы для того, чтобы развеять собственные сомнения, то просто сказала бы, что записку написала она. Они с Хлоей действительно были подругами, и она написала эту записку. Но тогда она будет лгать самой себе. Отчасти. Потому что, видит бог, она хочет найти этому рациональное объяснение. Ей так отчаянно хотелось верить в то, что это ее рук дело. Что они с Хлоей всегда были связаны, несмотря на все попытки разума убедить ее в обратном. Но частичная правда, которую она узнала из этой записки, заставила ее понервничать. Несмотря на неровные линии, неаккуратные штрихи и попытки подражать детскому почерку, это был не ее почерк. В нем были нюансы, которые не соответствовали ее фирменному стилю. Но она все же узнала этот размашистый почерк, уверенные движения руки и линию с обратным наклоном в цифре девять, которую она видела слишком часто, чтобы спутать. Руки, написавшие эту записку, находятся совсем рядом.

≿————- ❈ ————-≾

«Ты что, с ума сошел?» «Возможно, но сейчас у нас нет на это времени. Мне нужна твоя помощь». Обри выглядит так, будто готова придушить Беку, и, честно говоря, она не видит в этом ничего предосудительного. Любой бы разозлился, если бы его разбудили в шесть утра и начали колотить в дверь гостиничного номера. Но ситуация была чрезвычайной, и Обри могла помочь ей получить то, что было нужно. Обри протирает глаза, на ее лице появляется встревоженное выражение, и она смотрит на Беку, когда перед глазами проясняется. — Что это у тебя за взгляд? — спрашивает Обри, ее светлые локоны колышутся, когда она наклоняет голову. — Ты что-то выяснила? — Вот почему мне нужна твоя помощь. Мне нужно поговорить с родителями Хлои. Прямо сейчас. Бека не может понять, откуда у нее еще остались силы, чтобы стоять прямо, но она начеку и готова действовать. Усмехнувшись, Обри хватает Беку за запястье и, прищурившись, смотрит на ее часы. «Ты и правда сошла с ума. Бека, неужели нельзя подождать до обычного рабочего времени?» — Хлоя не может просто ждать нас, — резко бросает Бека, глядя на браслет на другом запястье, а затем снова поворачивается к Обри. — Она твоя лучшая подруга, а ты просто собираешься ее бросить… Обри хватает Беку за отворот куртки, сжимая его сильными пальцами. Глубоким голосом, полным предупреждения, она рявкает: «Смотри. Я не брошу ее. Она моя лучшая подруга...» — Тогда помоги мне, — глаза Беки смягчаются, она моргает, и Обри видит, какие они красные. Бека измотана, но упорство — единственное, что помогает ей держаться, и она будет идти до конца. — Кажется, я нашла зацепку, но чего-то не хватает. Пожалуйста… ты единственная, кому я могу довериться в этом деле. Проведя рукой по волосам, Обри кивает. — Пять минут. На этот раз мы возьмем твою машину. Кивнув, Бека отступает и спускается на лифте, поглаживая бумажку в кармане. Несмотря на то, что Обри была немного грубовата , Бека знала, что она хороший человек и ей можно доверять, но она пока не была готова показать найденную записку. Она хотела сначала поговорить с родителями Хлои. Они были важной частью этой истории, и если бы они смогли дать ей нужные ответы, то, может быть, у нее появился бы шанс найти Хлою. Обри, как всегда собранная и аккуратная, подходит к машине и забирается на переднее пассажирское сиденье. Глубоко вздохнув, она зевает и спрашивает: «Ну и... что такого важного случилось, что ты не мог подождать еще несколько часов?» “Я расскажу тебе после того, как поговорю с родителями Хлои”. “Бека… ты заставляешь меня вставать с постели…” «Я расскажу тебе, обещаю, — ее пальцы крепче сжимают руль, — мне просто нужно кое-что выяснить, чтобы понять, имеет ли значение то, что у меня есть, или я просто... сумасшедшая . На этом Обри ненадолго прекращает свои попытки надавить на Беку. Бека не собиралась уступать, так что Обри просто играла роль живого навигатора, который должен был привести их в отель, где остановились родители Хлои. Обри быстро пишет маме Хлои, чтобы сообщить о приезде, — Бека, похоже, об этом забыла. Они молча едут в лифте, и даже Бека, бесцельно постукивающая по бедру, не издает ни звука. Как только дверь открывается, Бека выскакивает из лифта, не в силах больше сдерживать свое беспокойство. Ее темно-синие глаза мечутся слева направо, она с жадным энтузиазмом ищет нужную дверь, ориентируясь на подсказки Обри. Ее кулак застывает в нескольких сантиметрах от выкрашенной в черный цвет деревянной двери, но Обри перехватывает его. Бека хмурится и ворчит, когда ее отталкивают в сторону: «Что? Что еще?» “Потише! Они знали, что мы придем, так что не надо стучать в дверь, как будто ты какой-то полицейский”. “Хватит мной командовать!” “Хватит вести себя как ребенок!” Дверь распахивается, и они оборачиваются на звук. Говард Бил с интересом наблюдает за ними. «Дамы, не возражаете, если мы пройдем в номер? Я бы не хотел, чтобы меня выставили из отеля». Он добродушно усмехается и отходит в сторону, а Обри тянет Беку за собой, как мать, которая тащит за собой непослушного ребенка. В гостиничном номере холодно, воздух обжигает ледяным дыханием. Спотыкаясь, когда Обри ослабляет хватку на ее запястье, Бека оглядывает темную комнату, не обращая внимания на мебель и сюрреалистичные картины. Ее внимание приковывает усталое лицо матери Хлои, которая сидит на дальнем краю дивана и безучастно смотрит в окно. — Пожалуйста, — мистер Бил указывает на два кресла напротив дивана, — присаживайтесь. Могу я предложить вам, дамы, кофе или, может быть, воду из мини-бара по завышенной цене? — Нет... нет, с нами все в порядке. Спасибо, — уверяет его Обри, сложив руки перед собой и мягко улыбаясь. — На самом деле мы... — Я хотела тебя кое о чем спросить, — наконец добавляет Бека, вытирая внезапно вспотевшие ладони о спортивные штаны. Легкое шуршание бумаги под хлопковой тканью немного успокаивает ее. — О? Ну… конечно. Спрашивайте. Добродушный нрав мистера Била успокаивает ее настолько, что она может разжать губы, и именно спокойный голос Хлои в ее голове побуждает ее произнести слова, которые она сдерживала последние несколько часов. «Вы все когда-нибудь жили здесь? В Сиэтле?» Потирая щетину на подбородке, он, похоже, пытается вспомнить ответ на ее вопрос. А потом, к большому огорчению Беки, качает головой. — Нет... нет, не думаю. Мы живем в Портленде, штат Орегон, и иногда я езжу в командировки по работе, но, насколько я помню, это все. Обессилев, Бека опускается в кресло и, безучастно глядя в пол, обмякает. Значит, это была не Хлоя. Может быть, она сама написала записку и в своем помутившемся рассудке приняла ее почерк за отцовский. Может быть, она... — Нет. Это… это был единственный раз, Говард. Бека оживляется, ее глаза загораются вновь обретенной энергией. Мягкий голос миссис Бил привлекает внимание всех присутствующих, и Бека замечает, как ее взгляд то и дело устремляется на нее. С тревогой. — Правда? — мистер Бил почесывает затылок. — Ты уверена, дорогая? Я не думаю… «У тебя была командировка, и ты должен был уехать на месяц, а в доме шел ремонт, поэтому мы поехали с тобой. Мы остановились в том маленьком домике, который ты для нас снял. На побережье». Он щелкает пальцами, и это, кажется, пробуждает его память. Бека хотела бы обладать таким же удивительным даром. Кивнув, он ухмыляется: — Конечно! Хотя, наверное, месяц пролетает довольно быстро, когда работаешь, так что я, похоже, забыл. — Ты помнишь, когда это было? — торопливо спрашивает Бека. — С тобой была Хлоя? На этот раз Джойс сурово смотрит на Беку и медленно кивает. «Говарду приходилось работать, так что большую часть времени мы были вдвоем. Этой девочке всегда нужно было что-то делать. Через несколько дней она уже сходила с ума от безделья. Поэтому... я попыталась найти для нее какое-то занятие». — Сколько ей было лет? «Кажется, ей было десять или одиннадцать. Она уже переросла некоторые вещи, но была еще слишком мала, чтобы оставаться совсем одна. Прошло какое-то время, но в конце концов я нашла для нее программу». Это сходится, признает Бека. Хлоя была немного старше ее, и хотя пропавший школьный альбом до сих пор не нашелся, если он пропал в третьем классе, то все сходится. Она отложит эту информацию на потом, но пока у нее еще остались вопросы. Взгляд Обри обжигает ее щеку с нескрываемым любопытством, к которому она не совсем готова. Ее следующий вопрос кажется смелым даже для нее самой, но Бека знает, что должна преодолеть эти чувства. Прикусив губу, она спрашивает: «Хлоя… мы с ней… были друзьями ?» Взгляд Джойс темнеет в и без того тусклом свете комнаты, она опускает глаза на колени, где ее пальцы сжимаются и разжимаются. Уголки ее губ едва заметно приподнимаются в печальной улыбке. В ушах оглушительно стучит сердце, в горле першит, и она с трудом делает прерывистый вдох. Наконец Джойс кивает. «Сначала я не была уверена. Она всегда просто говорила «моя подруга» , и только потом я начала догадываться, что это ты. Я видела тебя всего несколько раз, поэтому не узнала тебя такой взрослой». — Так как же ты узнала… что это я? «Она всегда следила за всеми твоими достижениями. Говорила, что знала, что ты добьешься огромного успеха. Когда я спросила, откуда она это знала, она просто ответила, что это случилось очень давно». Значит, это правда. Хлоя была не просто незнакомкой. Ее мимолетное, но завораживающее появление в снах Беки — не просто игра воображения. Хлоя была подругой Беки. Они были близки, пока много лет назад какая-то мрачная тайна не разлучила их. Все это было слишком подозрительно. Хлоя исчезла незадолго до ее приезда. Тот факт, что в прошлом они были хорошими подругами. Из-за этого клочок бумаги в ее кармане казался еще более важным для разгадки тайны. Теперь она почти не сомневалась, что тот, кто похитил Хлою, знал об их связи и, возможно, даже намеренно втянул ее в это дело. И снова эта пронзительная напряженность пронзает ее разум, так что даже простое усилие — держать глаза открытыми — дается ей с трудом. «Бека?» Открытая ладонь касается ее спины, описывая глубокие круги. «Бека», — снова повторяет голос, кончики пальцев прижимаются к напряженным мышцам под кожей. Это Обри обращается к ней с непривычной нежностью, в которой сквозит то же чувство вины, что терзало ее с самого начала этой авантюры. Однако, несмотря на нежность в голосе новой подруги, Беке не становится легче. На самом деле эти движения лишь бередят свежие кровоточащие раны разочарования, усугубляя и без того непростую ситуацию. — Бека, что случилось? Мысли наваливаются на нее с такой силой, что голова буквально опускается на плечи. Груз давит так сильно, что на шее появляется напряжение, а руки дрожат, пока она пытается удержать эту невыносимую тяжесть. Язвительные реплики развязывают в ее голове войну, к которой она не готова, битву на поле, где она была лишь гостем. Смелее. Громче. От крика и боли в глазах она впивается ногтями в висок, протыкая кожу так глубоко, что, кажется, вот-вот пойдет кровь. «Почему…» «Почему…» — Обри поспешно замолкает, когда Бека повторяет с придушенным всхлипом отчаяния: «Почему я не могу вспомнить? Что со мной не так?» Ее ногти впиваются все глубже, образуя маленькие полукруги, пока пальцы не скользят вниз, растягивая и разрезая кожу, пока под местом, где была другая царапина, не появляются едва заметные алые лужицы. Боль пульсирует и жжет, заставляя ее вонзать ногти еще глубже, несмотря на то, что все вокруг умоляют ее остановиться. Но она не может. Боль — это единственное, что кажется ей настоящим. Это то, что запоминается. И если она что-то и помнит, так это то, как страдать. Это единственное, что дает ей ощущение контроля, поэтому она цепляется за это, чтобы сохранить хоть каплю рассудка. Но этого недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно, черт возьми . Ее было недостаточно. Ее было недостаточно… «Лагерь». Внезапно безудержное крещендо ее мрачных мыслей стихает при звуке этих двух слов. В комнате воцаряется тишина, все взгляды устремляются на говорящего. Мать Хлои повторяет свои слова, переводя взгляд с пола на Беку и обратно, и на мгновение их взгляды встречаются. — Лагерь… — бормочет Бека с отсутствующим взглядом, словно ее разум все еще парит где-то далеко от тела. Джойс поднимается на ноги — движение кажется замедленным, но в то же время плавным. Ее домашние туфли шуршат по ковру, и этот звук заставляет Беку встрепенуться и поднять голову. Жар ее ладоней контрастирует с холодом костлявых рук Джойс. Она опускается на колени, и они оказываются на одном уровне, словно в замкнутом пространстве. — Вот где… — Джойс кивает, ее глаза широко раскрыты и полны надежды. — …я записала ее в лагерь. Тем летом, когда мы здесь жили, в одной из местных начальных школ проходила молодежная музыкальная программа. — Она когда-нибудь говорила о ком-нибудь? — Бека вскакивает, хватая Джойс за плечо, и ее проницательность меркнет по мере того, как отчаяние лишает ее самообладания. — Там ведь были другие дети, да? Она говорила, кто-нибудь из них обижал ее или... — Бека! Ослабь хватку. Ты не... — Бека сбрасывает руку Обри со своего плеча, и ее голос звучит так же громко, как раскаты грома. Ее дыхание становится прерывистым и тяжелым, туман окутывает ее разум. Густые серые клубящиеся облака поглощают ясность, гася пламя памяти, которое она так бережно лелеяла. Исчезло. Тьма — единственный свет. Единственное «вверх» и единственное «вниз». Ее конец и ее начало. Если она сделает шаг вперед, не сорвется ли она с края своего разума и не затеряется ли навеки в пустоте безумия? Она бьется лбом о край стола, и от резкого укола слезы застилают ей глаза. Сильнее. Еще удар. По спирали. Еще. «Почему я не могу… черт… почему я не могу…» «Бека!» Несмотря на всю свою силу, Бека едва слышит этот голос. Она уже тонет в мутных водах забвения. Но ее тело, кажется, все еще способно воспринимать свое имя, и она вздрагивает, пытаясь вынырнуть. Это Джойс произнесла ее имя с таким всемогуществом, а Обри и Говард смотрят на нее в молчаливом благоговении. Она решительно сдвинула брови, и ее неторопливый вид, кажется, не умаляет решительности ее голоса. — Ты будешь меня слушать, и слушать внимательно, — ее ноздри раздуваются, и, несмотря на то, что взгляд ее слегка блуждает, каждое движение ее точно и сосредоточенно. “Я—“ «Тише! Слушай. Ты можешь решить эту проблему. Ты что-то знаешь, но твой разум пытается тебя защитить. Ты недостающее звено, Бека. Ты должна вспомнить, — ее слова прерываются, она делает прерывистый вдох, и по ее щекам катятся две слезинки. — Если ты не справишься, Бека, мы потеряем след, и Хлоя умрет». Ты понимаешь?” Нет. Это не так. Хлоя не могла... она не может... Джойс обхватывает ладонями ее щеки и, не сводя с нее пристального взгляда, сквозь слезы выдыхает: «Ты понимаешь?» «Хлоя, — бормочет Бека, и пелена перед ее глазами слегка рассеивается, — Хлоя не может... Я не хочу, чтобы она...» «Тогда тебе нужно подумать! Подумай, Бека! Ты была в лагере с Хлоей. Ты была там. Расскажи нам. Кто-нибудь разговаривал с Хлоей или беспокоил ее? Что-нибудь случилось, пока вы были в...» “Я кое-что нашел”. На этот раз голос Обри звучит мягко, но приковывает к себе внимание без всяких усилий с ее стороны. Джойс не сводит глаз с Беки, даже когда ее морщинистые пальцы соскальзывают с ее щек. Говард подходит к Обри и нависает над ее плечом, глядя на экран ее телефона. Обри делает несколько шагов назад и поднимает руку, чтобы убедиться, что все внимательно слушают. “ Молодежная музыкальная программа вынуждена закрыться из-за шокирующих обвинений в жестоком обращении и несчастного случая, едва не закончившегося смертельным исходом… — вот что написано в заголовке, и статья была опубликована примерно в то время, когда Бека и Хлоя были там”. Все взгляды в комнате снова прикованы к Беке, которая лишь безучастно смотрит в пол, изредка моргая. Джойс осторожно берет Беку за руки и сжимает их: «Бека… что-то случилось с вами и Хлоей в лагере?» — Подожди… — это Говард. Он бормочет что-то, чего Бека не может разобрать, да и не хотела бы, учитывая нестабильное состояние ее психики. Внезапно родители Хлои присаживаются перед ней на корточки. Джойс держит ее за руки, а Говард продолжает листать что-то в телефоне, пока не останавливается на чем-то. Он осторожно поворачивает телефон к Беке и говорит: «Все фотографии. Когда Хлоя росла, мне часто приходилось уезжать на встречи, но, несмотря ни на что, я сохранил все до единой». Бека столько раз пересмотрела эту картину, что сбилась со счета. Какая-то ее часть — иррациональная часть — твердила, что то, на что она смотрит, — просто иллюзия. Этого не может быть на самом деле. Она уже смирилась с тем, что живет в каком-то сне и все еще ждет, когда проснется. — Это вы вдвоем. Джойс прислала мне эту фотографию, потому что Хлоя была очень застенчивой, а мы часто переезжали, так что ей было трудно завести друзей. Она выглядела такой счастливой, и я помню, как гордился ею. — Говард торжественно произносит это, едва заметно улыбаясь. И, возможно, именно здесь реальность начинает рисовать яркую картину. Здесь она становится осязаемой и неоспоримой частью ее внутреннего мира. Потому что это правда. Там, сжатая до стандартного соотношения сторон экрана его телефона, изображена Хлоя и Бека. Они обнимаются, Хлоя выглядит совершенно очарованной, а улыбка Беки кажется скорее игриво-раздраженной, но все же это улыбка. — Бека, — Джойс умоляюще сжимает ее руки, — ну же, дорогая. Все, что ты помнишь, может помочь ее найти. С приоткрытыми губами и затуманенным сознанием Бека снова смотрит на фотографию. Они продрогли, каждый закутался в одеяло, и даже на снимке она может представить, как они дышат, стуча зубами от холода. Она еще раз смотрит на Хлою, и Бека отмечает, как та похорошела. Она и тогда была красавицей, а теперь превратилась в юную женщину, которая приковывала к себе взгляды, где бы ни появилась, а ее смех и песни были воплощением элегантного совершенства. Бека продолжает изучать картину, глядя на влажные рыжие кудри, прилипшие ко лбу и щекам девушки, и на голубое одеяло, укрывающее ее. Погоди. Это одеяло. Не может быть. — Бека… ты что-то вспомнила? Но, с другой стороны, так и должно было быть. До этого момента ее воспоминания были не слишком точными, но это было слишком свежо, слишком принципиально ново, чтобы она могла это забыть. Несмотря на то, что под таким углом она видит лишь очертания, ей удается разглядеть золотые и белые узоры, обвивающие ткань. Это должен был быть тот самый. “Бека?” — Мне пора, — выпаливает Бека, вскакивая на ноги, и слышит, как Обри зовет ее. Она не ждет лифта, как и Обри, и они спускаются по лестнице. Выйдя из дома, Бека проходит через вестибюль, не обращая внимания на радушное прощание консьержа, и нащупывает ключи от машины. С ее губ срывается поток ругательств, и когда Обри наконец догоняет ее, ей едва удается схватить Беку за плечо, когда ту начинает рвать на газон. В ее желудке почти ничего нет, но отвратительный резкий запах, исходящий от раскаленных внутренностей, кажется, еще больше обостряет ее чувства. — Бека, — тихо произносит Обри, одной рукой приподнимая волосы Беки, а другой поглаживая ее по спине, — что там произошло? Что случилось? И она уверена, что дело в совокупности факторов. Стресс, усталость, разочарование, тошнота. Все это — кульминация такой боли, что ее кожа словно плавится изнутри, а по щекам текут горячие слезы. “Бека… что случилось. Поговори со мной, пожалуйста. ” Она медленно поворачивается, едва в силах поднять голову, но Обри проходит остаток пути ей навстречу. Она задыхается от своих слов, смесь неверия застревает у нее в горле. Но каким-то образом ей это удается. “Обри... Мой отец...” «Твой отец? Что… Что с твоим отцом? Ты хочешь ему позвонить?» Бека качает головой, с трудом переводя дыхание: «Мой отец… мой отец забрал Хлою». Обри приседает рядом с ней, в ее глазах читается противоречивое выражение: «Бека… послушай. Это серьезное обвинение. Ты уверена, что хочешь это сделать?» «Одеяло Хлои. То, что на фотографии». Я видела его сегодня утром в мастерской. — Бека, ты выглядишь так, будто не спала несколько дней. Может, ты просто устала. Может, у тебя проблемы с мышлением... — Нет… нет… Бека снова качает головой. Впервые с тех пор, как все это началось, память ее не подводит. Даже несмотря на то, что она не спала, голова у нее ясная как никогда. Она не знает, в какой степени, но уверена, что ее отец как-то в этом замешан. И в кои-то веки серый туман начинает рассеиваться, уступая место яркому свету.