Promise Me

От лица Хлои Она любит рутину. Она находит утешение в привычном и предсказуемом, с благоговейным трепетом избегая всего неизвестного и неопределенного. Именно жажда этой определенности заставляет ее забиваться в угол, подальше от солнечного тепла. Она цеплялась за этот угол, потому что его постоянство и труднодоступность давали ей ощущение спокойствия, в котором она так отчаянно нуждалась. Но там же стояла и кровать. Каждый день, когда солнце начинает пробиваться сквозь потрепанные жалюзи, оно освещает старое одеяло с цветочным узором и бесформенные подушки, словно приглашая ее прилечь. Конечно, на полу было бы удобнее, но какой ценой? Не аукнется ли ей в конце концов то, что она отказалась от того, что считала безопасным? В конце концов, именно из-за этого она и оказалась здесь, не так ли? Непреодолимое желание покинуть безопасное окружение друзей, чтобы вкусить чего-то, что лишь на мгновение удовлетворит ее интерес. Но, возможно, в этом и заключался ее ад. Возможно, судьба, пусть даже из жалости, проявит к ней хоть каплю милосердия. Конечно, она стойко и с достоинством перенесла наказание за свое безрассудное поведение. Если уж ей суждено умереть здесь, то, по крайней мере, одно последнее простое плотское удовольствие не повредит? В глазах Хлои, которые изо дня в день борются с усталостью, грозящей в любой момент поглотить ее, читается тоска. Каждая бестолковая певчая птичка, напевающая неутомимые мелодии, каждая скрипучая половица и каждый жалобный скрип двери раздражают ее. Закрывать глаза должно быть привычно. В конце концов, темнота, окутывающая ее с ног до головы, была неизменной. И все же рискнуть и закрыть глаза на собственную свободу, на тьму, которую она сама создала, кажется слишком рискованным. Это порождает неопределенность, и она не может заставить себя пойти на это, несмотря на то, что ее тело жаждет этого. Но это битва не на жизнь, а на смерть. Каждую минуту Хлоя борется со слезами, которые умоляют ее дать себе передышку. Ее тело отяжелело, спина напряжена и хрустит от того, что она все меньше следит за осанкой. Она не может держать себя прямо, даже опираясь на стену. Она устала. Очень, очень устала . Температура у нее спала благодаря каким-то таблеткам, которые ей насильно запихнули в рот, но кожа все еще блестела от пота. Ей разрешили помыться всего один раз, а походы в туалет на расстояние в десять метров под присмотром охраны были, мягко говоря, унизительными и случались редко. А еще был голод. Казалось, ее тело было одержимо самопровозглашенной войной против угасающей воли к жизни. Словно какое-то жуткое пари на то, что сломает ее первой. Голод или истощение. Если бы она хотела отомстить, то просто покончила бы с собой, чтобы не дать ни одной из сторон повода считать, что они победили. Но она не хотела мстить. Она не хотела умирать. Не то чтобы она этого ждала, но ее похититель до сих пор не объяснил, в чем заключается их план и каковы истинные мотивы ее нынешнего положения. Насколько ей было известно, требований о выкупе не поступало, а значит, деньги не могли быть мотивом. Единственным намеком, который она получила, было простое заявление о том, что ей нужно преподать урок . Вам обоим. Вот что они ей сообщили. Кто был вторым? Неужели похитили еще кого-то? Но в конце концов это уже не имело значения. Хотя она понятия не имела, где находится, и лица похитителей оставались загадкой, пугающее ощущение неминуемой смерти повергало ее в глубокую безнадежность. Физическая боль и эмоциональные потрясения продолжали терзать ее до тех пор, пока ее тело не сдалось под натиском ран или пока она не перестала быть полезной. И все же та ее часть, которая еще не полностью погрузилась в пучину пессимизма, задавалась вопросом о ней. О Беке. Незадолго до того, как она потеряла сознание в отчаянной попытке защитить те части себя, которые еще не разрушились, они упомянули ее имя. Они специально рассказали ей о Беке и о том, что Бека ее ищет. В тот момент она была так поглощена надеждой и мечтами о том, что Бека ее ищет. В конце концов, почему бы ей не испытывать такие чувства? Бека была ее первой подругой или, по крайней мере, старательно играла эту роль, чтобы убедить Хлою в том, что она настоящая. Бека — дерзкая и очаровательно непокорная малышка Бека — все эти годы защищала ее. Несмотря на свое нынешнее состояние, она не может сдержать робкой улыбки, которая едва заметно приподнимает уголки ее губ, когда она рассказывает об их первой встрече. Хлоя с нежностью вспоминает, как свернулась калачиком, по щекам текли слезы, а лицо пылало от стыда. Группа мальчишек с насмешливыми взглядами кружила вокруг нее, выкрикивая детские оскорбления, дергая ее за волосы и тыча в нее грязными пальцами. Им удалось застать ее одну, и они принялись безжалостно бить ее и насмехаться над ее рыжими волосами. Хотя у нее не было братьев, она росла в окружении множества двоюродных братьев и не понаслышке знала об их склонности к грубости. В детстве она постоянно слышала, что « мальчишки есть мальчишки» и что « если мальчик тебя дразнит, значит, ты ему нравишься» . Однако за двадцать с лишним лет своей жизни она поняла, что это всего лишь извращенная идеология, призванная научить мальчиков вырастать в избалованных эгоистов, которых никогда не привлекут к ответственности за их поступки. «Мальчики есть мальчики» — это отсылка к глупым, но, скорее всего, опасным и зачастую отвратительным поступкам, которые они совершали. Мальчишеские забавы включали в себя прыжки с верхней полки двухъярусной кровати или с любой другой опасно высокой поверхности просто так, ради веселья, или бросание яиц в окна домов в качестве обряда посвящения, потому что это круто. Вытаскивание червей из земли во дворе и лазанье по турникам на переменах. Глупо, но безобидно. То, что мальчики есть мальчики, не делает допустимыми их издевательства над маленькими девочками. Это была несбыточная мечта в окружении маленьких монстров, которые прижали ее к земле. Один из них нависал над ней, извергая что-то отвратительное, а за ним тянулся шлейф слюны. И вдруг один из мальчиков вскрикнул, чем отвлек внимание остальных. Они толкаются, кричат, у одного из парней идет кровь из головы, и к концу всего этого она превращается в хлюпающую массу. Парни разбегаются, оставляя за собой шлейф поднятой пыли и уязвленного самолюбия. Сквозь мокрые ресницы Хлоя едва различает маленькую фигурку, отряхивающую грязь с одежды. Она что-то бормочет и использует слова, которые явно не подходят для детей, но Хлое становится все равно, когда фигурка оборачивается и смотрит на нее. Это была девушка. Симпатичная девушка с глубокими голубыми глазами, как вечернее небо, просто нахмурилась и сказала: «Не позволяй этим придуркам себя обижать. В следующий раз, когда они попытаются, просто надери им задницы». И с этого момента, после краткого и красочного комментария, Хлоя была в восторге. Все оставшееся время в лагере она ходила за Бекой по пятам, несмотря на то, что была на два года старше. Поначалу Бека, казалось, раздражалась и просто терпела ее постоянное присутствие. Со временем Бека немного смягчилась и даже сама стала приглашать ее к себе. Бека также взяла на себя задачу обучить Хлою основам самозащиты, за что та была ей невероятно благодарна, хотя и не относилась к этому так серьезно, как следовало бы. Бека защищала ее и заботилась о ней, но когда настал момент, когда Бека сама нуждалась в помощи, Хлоя ничего не смогла сделать. Она была бесхребетной и беспомощной, как и сейчас. Бека снова пыталась о ней позаботиться, хотя сама могла только сидеть в углу и плакать. Это было жалко. Но что ей оставалось делать? Что она могла сделать? Бека не стала бы просто сидеть сложа руки и ждать, когда ее погибель ворвется в дверь в любую минуту. Бека бы боролась, пуская в ход зубы, ногти и красочные ругательства. Смогла бы она так поступить? Смогла бы она хоть раз проявить силу? Сможет ли она стать такой же, как Бека? Она вздрагивает, сама того не осознавая, и острый край ее зуба рассекает едва зажившую кожу на губе. Слабый привкус теплой меди обволакивает ее вкусовые рецепторы, и она, пошатываясь, встает на ноги. Тревожный хруст сросшихся костей звучит так громко, что Хлоя на мгновение замирает, проверяя, не сломала ли она что-нибудь. Убедившись, что ее тело не разваливается на части, Хлоя решает исследовать неизведанную территорию своего нового жилища. Это, попросту говоря, спальня, в которой нет ничего, кроме самого необходимого. От кровати исходит неприятный запах, от которого у Хлои и без того чувствительный желудок сводит. Но матрас выглядит достаточно мягким, и, учитывая обстоятельства, это, пожалуй, лучшая альтернатива сну на полу. На единственном приставном столике виднеется множество царапин, которые могли быть оставлены чем угодно — от простых потертостей до следов от ногтей другого пленника, в панике пытавшегося вырваться на свободу. Уединение не внушало оптимизма, но, если худшее до сих пор помогало ей выживать, зачем останавливаться сейчас? Бека не хотела бы, чтобы ты так поступал. Она хотела бы, чтобы ты был сильным и искал способ сбежать. Но, как и во всем в жизни, где нужно совершить, казалось бы, невозможное, это легче сказать, чем сделать. Но она бы попыталась — она должна была попытаться. Она осторожно проводит кончиками пальцев по глубоким бороздкам на прикроватной тумбочке из каштанового дерева. Шероховатая текстура с неровными выступами впивается в кожу. Ее пальцы скользят вниз, к латунной ручке единственной полки, и медленно выдвигают ее. На полке ничего нет, кроме синей ручки без колпачка и выцветшей наклейки в дальнем углу ящика с надписью « Сделано в Китае» . Крайне недовольная, но ничуть не удивленная содержимым, она захлопывает ящик и обращает внимание на дверцу. Она простая, за исключением пары скошенных прямоугольников, а петли уже начали выцветать. Она подходит ближе, задевая коленом дверную ручку. Она знает, что не стоит питать особых надежд, но, когда она поворачивает ключ и понимает, что он не поворачивается, ее охватывает чувство безысходности. Конечно, она была заперта. Наверняка, если похититель продержал ее здесь так долго, у него была на то причина. Такая глупая ошибка, как незапертая дверь, была бы слишком удобной. Силы Хлои таяли с каждым днем, и она сильно сомневалась, что в таком состоянии сможет с кем-то справиться. Без повязки на глазах она могла яснее различать сменяющие друг друга дни, хотя само время по-прежнему оставалось загадкой. Свет горел уже по меньшей мере несколько часов, а значит, в любой момент дверь могла... Раздается стук в дверь, три быстрых удара. Она в панике пятится назад и забивается в самое безопасное место в комнате — в угол. Она закрывает глаза и прижимается к стене как раз в тот момент, когда открывается дверь. С тех пор как ее перевели наверх, она больше не сталкивалась с некоторыми из самых унизительных сторон своего заточения. Дождь прекратился, но это вовсе не означало, что она в безопасности. Она постоянно была начеку, и от одной мысли о том, какой ущерб уже был нанесен, ей становилось не по себе. У нее не так много времени на раздумья, потому что дверь открывается и раздаются приближающиеся шаги. Каждый раз, когда дверь открывается, напряжение проникает в каждую клеточку ее тела, заполняя каждый его сантиметр какой-то гнетущей тревогой, которая кажется непосильной для ее измученного тела. Шаги становятся все ближе, эхом отдаваясь в ушах и в груди, где они сливаются с учащенным сердцебиением. Расстояние между ними сокращается, и она вздрагивает от легкого прикосновения пальцев к ушам и затылку. Повязка на глазах сползает, снова погружая ее в темноту. «Расслабься, — убеждает искаженный голос. — Ничего не случится». От волнения у нее сводит живот, и эти слова едва ли помогают ей успокоиться. Уже столько всего произошло, и угроза новых расправ постоянно маячит перед ней, как призрак. Повязку завязывают у нее на затылке, руки в перчатках берут ее за плечи и ведут к кровати, чтобы усадить. Она чувствовала их присутствие прямо перед собой, они просто стояли и наблюдали за ней. — Ты знаешь, зачем ты здесь? Хлоя сглатывает и тут же ощущает, как что-то вроде ватного тампона высасывает влагу из ее языка. Во рту все опухло, язык почти не слушается, и она не может подобрать слова, поэтому просто качает головой в надежде, что этого будет достаточно. Она не чувствует, как мощная рука хлещет ее по щеке, и решает, что пока этого достаточно. Пальцы, обтянутые кожей, едва касаются ее обнаженных рук, исчезают, а затем скользят по щеке и шее. В этих движениях нет ни закономерности, ни капли предсказуемости, за которую она могла бы ухватиться, чтобы успокоить нервы. «Зачем ты здесь , Хлоя?» — Я, — начинает она, прикусывая нижнюю губу, и признается в том, что кажется ей греховным, — я хотела увидеть ее… Я хотела увидеть Беку. Пальцы исчезают с ее кожи, но облегчение длится не больше секунды, после чего они вплетаются в и без того спутанные волосы и дергают их. Сильно . Какой-то странный гибрид крика и сдавленного вздоха вырывается из ее горла и срывается с губ. Хватка становится крепче, и тонкие пряди ее волос натягиваются на коже головы, пока из глаз не начинают течь слезы. Часть их стекает на повязку, а остальные катятся по щекам. “Больно…” “Ты ее не заслуживаешь!” Рука оставляет ее волосы, снимая напряжение с головы, прежде чем пальцы обхватывают ее шею, продолжая давить. - Ты ее не заслуживаешь!”, - повторяют они, намеренно вдавливая пальцы глубже, пока воздух тщетно пытается пробиться в легкие Хлои. “Все, что ты когда-либо делала, это причиняла ей боль и сдерживала ее. Ты ей не нужна. Отчаяние и паника доводят ее до исступления, и Хлоя срывается, ее грудь вздымается и опускается, как сломанный шлюз. Она размахивает руками, пытаясь схватить руку, которая неумолимо пытается перекрыть ей доступ воздуха, и впивается ногтями в кожу. — Я… я не могу… Но у нее ограниченный запас кислорода, и она с трудом выговаривает слова. «Я не позволю тебе снова забрать ее у меня ». Она слышит эти слова, даже несмотря на то, что напряжение, которое можно описать только как ощущение, будто легкие вот-вот разорвутся, начинает душить все остальные чувства в ее теле. «Это должна была быть ты! Ты была старше ее и позволила ей занять твое место! Она пострадала… Бека чуть не умерла из-за тебя !» Несмотря на то, что в фильмах это часто изображается именно так, жизнь Хлои не проносится перед ее глазами. Нет ни мрачной мелодии, сопровождающей монтаж горько-сладких воспоминаний, ни довольной улыбки на ее лице по мере приближения к смерти. Вместо этого Хлоя просто чувствует слабость. Жизнь начинает покидать ее, унося с собой частички ее сознания и воли к борьбе. Нет, это неправильно. Воля все еще с ней, она то ослабевает, то крепнет, мерцая, как упрямый огонек свечи. Это ее тело сдается, не в силах противостоять неумолимой решимости самосохранения. Но даже свечи можно задуть, и темный туман, окутывающий ее сознание, напоминает ей, что одной силы воли недостаточно, чтобы избежать объятий смерти. Затем на какое-то время пламя гаснет.

≿————- ❈ ————-≾

Она не знала, что именно так сильно притягивало ее к другой девушке. Может быть, дело было в том, как Бека сразу же отвергла ее невинное предложение о дружбе, просто сказав «нет, спасибо». Может быть, дело было в том, как она заступилась за нее две недели назад, прогнала тех парней и посоветовала ей «надрать им задницы». Может быть, дело было в том, что Бека все чаще и чаще терпела ее присутствие. Может быть, дело было в том, как она впервые ей улыбнулась, и ее обычно темно-синие глаза засияли чем-то светлым и волшебным. Она не могла подобрать название этому чувству, но, может быть, оно и не нуждалось в названии. Одно присутствие Беки делало ее невероятно счастливой, и она была рада любой возможности побыть рядом с ней. Она нашла записку, которая по непонятной причине выпала из одеяла, которое она одолжила Беке, и чуть ли не бегом выбежала из комнаты. Х, Увидимся сегодня вечером на озере! 19:00 Твой друг, Б И вот она здесь, на расстеленном на земле одеяле, на котором они могут сидеть вместе. В животе у нее тепло и немного тревожно, но больше всего от этого кружится голова. Может быть, у Беки есть для нее подарок или какой-то секрет, который она хочет открыть только ей. А может быть — боже, как же она надеялась на это, — Бека просто хотела провести с ней время. Мать часто обсуждала с ней слишком тонкие и сложные чувства, связанные с любовью. Она слышала, как девочки в школе краснели и шептались о мальчиках, о том, заметят ли они их прическу, и о том, достаточно ли определенного сочетания духов и блеска для губ, чтобы привлечь внимание нового симпатичного ученика. В то время все это казалось таким глупым, а недавние столкновения с одноклассниками-парнями не вызывали у нее особого восторга. Но Бека была другой. Бека была резковата, но при этом могла быть очень милой. Она во многом напоминала Хлое ее бывшего кота Вафелькиса, который терпеть не мог людей, но иногда резко менял свое отношение и позволял себя погладить. Но такие моменты длились недолго, и Вафелькис снова уходил в свое уединение, даже не взглянув на Хлою. Но эти чувства тревожили ее в противоречивом смысле этого слова. Бека, сама того не желая, пробуждала в ней тоску и желание быть ближе, обожание и восхищение, которые подкреплялись шутками и взаимным уважением. Мысль о том, что через неделю ей придется вернуться домой, пугала ее. Что бы она делала без Беки? Конечно, она бы познакомилась с другими людьми и даже могла бы подружиться с ними, но Бека? Она хотела быть с Бекой гораздо ближе. Она хотела, чтобы Бека всегда была рядом, и хотела узнать ее получше. Она хотела наблюдать за тем, как Бека взрослеет, совершенствует свои музыкальные таланты и становится мировой сенсацией. Она хотела быть частью мира Беки, насколько это было бы возможно. Она с радостью согласилась бы на любую роль, лишь бы быть рядом с Бекой. Конечно, слово «любовь» было для них слишком громким, и Бека могла даже не разделять этих чувств. Даже их выражение могло разрушить еще совсем хрупкую основу их дружбы. Но Бека ей нравилась. Очень нравилась. Для девочки ее возраста это было слишком сложно для осмысления, и как бы ей ни хотелось разобраться во всем этом сейчас, она не хотела отвлекаться от приближающегося момента. На ее розовых часах время — несколько минут после семи. Бека не славилась пунктуальностью, но, судя по записке, она должна была быть здесь или хотя бы поблизости. Озеро находилось всего в нескольких минутах ходьбы от главных домиков. Пыльная тропинка, ведущая к воде, петляла среди густой листвы. Ее пальцы лениво перебирают браслет на руке, бусины гладкие на ощупь. Она сделала такой же для Беки в подарок и, несмотря на все заверения Беки, не смогла сдержать широкой дурацкой улыбки, когда Бека сделала такой же для нее. Она с нежностью вспоминает, как Бека неловко сунула ей в руки браслет и сказала: «Надевай эту дурацкую штуку или не надевай, как хочешь». Она быстро натянула его на пальцы и запястье, взяла Беку за руку, легонько сжала и поблагодарила. Бека, может, и покраснела слегка, и, может, ей показалось, что это невероятно мило, но, как и ее любимый Вафелька, она взяла себя в руки и ушла, чтобы побыть одной. Они бы, наверное, поладили, Бека и Вафли. Даже составили бы динамичный дуэт. Проходят минуты, и на какое-то мгновение ее начинают одолевать тревога и сомнения. Но тут за спиной раздается шорох, и на ее лице расплывается улыбка. Она вскакивает и оборачивается, но ее губы все еще шевелятся, опережая движения тела. “ Где ты была? Я уже начала... И тут все в ней, и тело, и слова, резко оборвались. Фигура перед ней высокая, закутанная в темную одежду на фоне уже темнеющего неба, что делает ее еще более пугающей. Из осторожности она делает шаг назад, несмотря на широкую ухмылку, которой ее одаривают. Где Бека? — Не поздновато ли тебе гулять одной? Сглотнув, она делает еще один шаг назад. — Я жду свою подругу. Бека… где ты? — Подругу, да? — Фигура приближается, по-прежнему улыбаясь той самой улыбкой, которая производит обратный эффект. По голосу она понимает, что это мужчина, и, несмотря на улыбку, его голос звучит грубо и серьезно. — Мы тоже могли бы стать друзьями. Я хочу показать тебе кое-что классное… Это может стать нашим маленьким секретом. Можешь привести свою подругу. Хочешь? Она яростно трясет головой. Несмотря на прохладный воздух и ветерок, поднимающийся от туманного озера, ее ладони становятся влажными от пота, а сердце бешено колотится в груди. «Да ладно тебе, я не причиню тебе вреда, малыш. У тебя очень красивые волосы. Можно посмотреть? Спорим, они мягкие». Она снова качает головой. Ей здесь не нравится, что-то не так. Она больше не хочет здесь находиться. Хлоя бросает взгляд вправо, где квадратные панели окон каюты сияют манящими оранжевыми и желтыми оттенками. Несколько человек еще не спят, но они слишком далеко, чтобы ее услышать. Ей нужно попытаться сбежать, она должна... — Эй, послушай, — прерывает ее размышления голос, и она резко оборачивается. Он стоит прямо перед ней, и она вскрикивает и отшатывается. Она падает на одеяло, которое расстелила для себя и Беки, и это спасает ее от довольно серьезной травмы, но благодарность длится недолго. Рука зажимает ей рот, и вскоре она начинает плакать, потому что, похоже, плакать — это единственное, что у нее хорошо получается. — Если будешь хорошей девочкой, я не причиню тебе вреда… Но он не успевает договорить, потому что в воздухе пролетает камень приличных размеров и попадает ему прямо в правый глаз. Из глаза течет кровь, не сильно, но достаточно, чтобы стечь по лицу и попасть на ее шорты. Их взгляды устремляются в ту сторону, откуда прилетел камень, и Хлоя чувствует, как ее нижняя губа дрожит от благодарности. Это Бека. Как и у них, ее глаза сужены и потемнели, а грудь тяжело вздымается. «Отстань от нее!» «Ах ты сучка!» И Бека бежит, по-настоящему бежит, прямо на них и набрасывается на него со всей силой, на которую способна ее хрупкая фигурка. Это вряд ли можно назвать честной борьбой, но Бека неумолима. Она царапает его лицо и кусает за руку с такой яростью, что он кричит, и Хлоя не может отделаться от мысли, что она, возможно, оторвала ему палец. “Бека...” Это все, на что она способна, — хныкать и звать Беку, потому что она трусиха. Что еще она могла сделать? Она не была такой сильной, как Бека, хотя отчаянно хотела ею стать. Что она могла сделать? По ее щекам текут слезы, пока она смотрит, как он швыряет Беку на землю. Она вся в грязи, на ее обычно бледной щеке появилась царапина, из которой начинает сочиться кровь. Они продолжают двигаться, и в конце концов он прижимает Беку к стене, из которой она уже почти выбилась. Его руки тянутся к шее Беки, которая уже так ослабла, что он может обхватить ее одной рукой. Она заставляет себя подняться на ноги, колени подгибаются. Она должна его остановить. Если она этого не сделает... Бека умрет. Она сжимает кулаки так сильно, что ногти оставляют на ладонях полукруглые следы. Она может это сделать. Она должна сделать это. Она должна спасти Беку. Она... — Хлоя, беги! И Хлоя чувствует, как ее разрывает изнутри. Ей кажется, что сердце вот-вот разорвется на части, и это не помогает, потому что Бека все еще заставляет себя бороться. Это не помогает, потому что Бека смотрит на нее с таким отчаянием, что даже на таком расстоянии оно душит ее и сдавливает легкие. Бека хочет, чтобы она ушла — оставила ее здесь. «Б-Бека…пожалуйста… вставай … пожалуйста… » Хлоя на грани срыва, она тонет в таком внутреннем смятении, что чувствует, как сдавливает грудь. Все ее тело словно восстает против нее, кости ломаются и пронзают ее изнутри, как вилка прожаренное мясо. Тонкие нити ее личности рвутся по швам, сопли и слезы текут по ее лицу. Она не может. Она не может этого сделать. Бека смотрит на нее, хлопая в ладоши с угасающей силой. Ей следовало бы поберечь силы, потому что единственная цель этого человека — сделать так, чтобы она перестала дышать. Но Бека — упрямая и своенравная малышка Бека — использует остатки кислорода, чтобы снова прерывисто выдохнуть… «Хлоя… беги…» И она бежит. Последний вздох Беки придает ей сил, и она срывается с места, оставляя позади свою лучшую и самую дорогую подругу. Как трусиха.

≿————- ❈ ————-≾

И вот, когда ее ресницы трепещут и она балансирует на тонкой грани, отделяющей жизнь от смерти, пальцы разжимаются, и сила, с которой жизнь пытается вернуться в ее тело, заставляет ее зрачки расшириться, а саму ее — задыхаться с такой силой, что легкие обжигает изнутри, не в силах принять воздух, необходимый для жизни. Пламя снова вспыхивает. Упрямо и ярко. Проходит минута, а может, и две, прежде чем Хлоя наконец осознает, что ей больше ничего не угрожает и что вокруг полно воздуха. Лоб покрывается холодным потом, а дрожащие вздохи причиняют боль израненному телу. “Я…” Она не должна была говорить. Почему она пытается говорить? “…Я бы никогда не причинил ей вреда… Я не хотел, чтобы она пострадала”. Она не знает, почему ей так хочется это отрицать. Бека здесь не для того, чтобы придавать этим словам какое-то значение, и, если она не будет осторожна, одно неверное слово может лишить ее этой жизни, и на этот раз навсегда. Но она их произносит. Она произносит эти слова, потому что, несмотря на все, чего она не знает, и несмотря на вполне реальную угрозу смерти, которая нависла над ней, ей нужно услышать, как она произносит эти слова вслух. Ей нужно услышать, как она произносит эти слова, потому что с той ночи ее преследуют чувство вины и стыд. Когда она узнала, что произошло, ее охватила смесь самых разных эмоций. Она не знала подробностей, но ей сообщили, что программа прекратила работу и что Бека чудом выжила. Хлоя хотела навестить ее, но врачи сказали, что Бека не в том состоянии, чтобы принимать гостей. Она несколько дней провела в коме, и ее состояние было нестабильным. Когда облегчение прошло, чувство вины стало с каждым днем все сильнее терзать ее. Она бы поняла, если бы Бека ее возненавидела, но она не могла не думать о ней. Постоянно. Она слушала ее музыку и улыбалась, когда та выкладывала что-то совершенно неуместное, на что была способна только Бека Митчелл. С возрастом она все больше погружалась в свои чувства и наконец поняла. Поняла всем сердцем, что любит Беку. Она дорожила ею, несмотря на растущую дистанцию между ними, и не проходило и дня, чтобы она не думала о другой девушке. Она говорила серьезно. Она не хотела, чтобы Бека страдала. В тот вечер это должна была быть она. Бека всегда заботилась о ней и выкладывалась по полной, и ни разу она не поступала так же. Доски пола скрипят под шагами ее похитителя, комнату наполняют проклятия и звуки, с которыми ее тело все еще пытается вдохнуть. Что-то шуршит и падает на прикроватную тумбочку, но повязка на глазах по-прежнему скрывает от нее происходящее. Шаги отдаляются, и вот она слышит, как со скрипом открывается дверь спальни. — Значит, ты хочешь помочь Беке, — снова звучит голос. — Ты хочешь защитить ее и уберечь. Так ли это? Она сглатывает и проводит языком по губам, едва ощущая соленый вкус слез. Повернув голову в сторону голоса, она кивает и выдыхает: «Да». На мгновение воцаряется тишина, а затем голос произносит: «Тогда докажи это. У тебя есть три дня». Дверь захлопывается прежде, чем она успевает спросить, что это значит, и, услышав щелчок замка, она понимает, что ответа не получит. Ее пальцы дрожат, когда она стягивает повязку с глаз. Она моргает, привыкая к резкому свету, который пробивается сквозь жалюзи. Оглядывая комнату, она видит, что все осталось по-прежнему. И тут она видит его — маленький пистолет на прикроватной тумбочке. Наверняка есть и другой выход. Наверняка есть способ, который позволит им двоим сосуществовать в этом мире, даже если для этого им придется всегда быть на расстоянии друг от друга. С другой стороны, может быть, это ее наказание. В прошлом она избежала гораздо худшего благодаря героизму Беки, но ничем не отплатила ей за это. Она не сделала ничего выдающегося за всю ту жизнь, за которую Бека боролась изо всех сил. Может быть… может быть, это и был ответ. Схватившись за металлическую обложку, она слегка сдвигает пальцы вниз, к ручке. Не в силах больше ждать, она делает единственное, что умеет. Она опускает голову, обхватив ее руками, и плачет. За все это время ничего не изменилось. Она все такая же чертова трусиха.