Досье о том, о чем боятся говорить вслух

После заправки дорога стала ровнее, а мысли — тревожнее. Я ехала по трассе М1, той самой, которая ведёт из Минска в Брест, мимо полей, лесов и деревень с аккуратными домиками. За окном мелькали таблички: «Барановичи — 50 км», «Слоним — 35», «Брест — 180». Я включила музыку — старую «Мумий Тролль», кассету нашла в бардачке, ещё от прошлого хозяина. Подпевала, хотя голос не очень. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Я опустила стекло, ветер трепал волосы. Навигатор показывал, что до Бреста ещё часа два, если не будет пробок. Но на этой трассе пробки случаются редко — только если корову перегоняют или фура встала. И тут я увидела их. На обочине, у старого автобусного павильона с разбитым стеклом, стояли две девушки. Короткие юбки, яркие куртки, волосы — у одной красные, у другой чёрные. Они курили и смотрели на проезжающие машины. Одна из них держала в руке планшетку с номером телефона, но писать я не разглядела. Я сбросила скорость, подумала: «Стоит ли?» Редакция не платит за риск. Но если я хочу понять, как живут те, кого общество выдавило на обочину — в прямом и переносном смысле, — то момент подходящий. Я притормозила, включила аварийку и вылезла из машины. Девушки насторожились. Та, что с красными волосами, сделала шаг назад. — Не бойтесь, — сказала я. — Я не мент. И не клиент. Я журналистка. Пишу репортаж о жизни в Беларуси. Можно поговорить? — О чём? — спросила черноволосая. Голос низкий, с хрипотцой. — О вас. О том, как вы живёте. О мужчинах. О любви. Мне нужны честные ответы. Они переглянулись. Потом красноволосая — её звали Лена, как я потом узнала — пожала плечами. — Пятьдесят рублей за интервью. С каждой. И без записи лиц. — Договорились. Я достала деньги, отдала. Они расслабились, сели на бетонный блок у павильона. Я присела напротив, достала айфон — диктофон. — Итак, сколько вам лет? Как вас зовут? — Лена, двадцать три, — сказала красноволосая. — Таня, двадцать пять, — сказала черноволосая. — Вы здесь… работаете? — спросила я осторожно. — А ты не видишь? — усмехнулась Таня. — Обочина — наше рабочее место. Фуры, рейсовые, иногда легковушки. В основном дальнобойщики. Платят по-разному. Бывает, и пятьдесят рублей, бывает, и двести, если клиент с жиру бесится. — А вы сами откуда? — Из Барановичей я, — сказала Лена. — Танька из Пинска. Познакомились здесь же, года три назад. Сначала конкурировали, а потом поняли, что вместе безопаснее и веселее. — Вы лесбиянки? — Нет, — засмеялась Таня. — Мы бисексуалки. С мужиками работаем, а друг с другом — для души. Или когда клиент хочет двоих. Тройнички дороже стоят. Я кивнула, стараясь не показывать удивление. В моей голове не укладывалось, как можно совмещать секс за деньги с настоящими чувствами. — Вы влюблены друг в друга? — спросила я. Лена посмотрела на Таню. Та посмотрела на Лену. Потом обе засмеялись. — Скорее, привыкли, — сказала Таня. — Мы как сёстры. Но секс у нас бывает. Иногда. Когда настроение. — А клиенты знают, что вы бисексуальны? — Им по барабану, — ответила Лена. — Им главное, чтобы дырок было две. Или три. Или пять. Фантазия у них богатая. Особенно у тех, кто на химии. — На наркотиках? — уточнила я. — Ага. Амфетамин, метадон, иногда крокодил — страшная гадость, но люди платят. Мы с такими осторожно. Своих не употребляем. Но клиенты — бывает, что и под кайфом. Один раз был случай… — Лена замолчала, будто решала, стоит ли рассказывать. — Давай, — подтолкнула я. — Чем страшнее, тем лучше для моего репортажа. Таня закурила новую сигарету и начала: — Был один. Месяца два назад. Фура немецкая, водитель лет сорока, аккуратный, при деньгах. Он остановился, спросил, сколько стоит час. Мы сказали сто рублей за двоих. Он согласился, но попросил приехать к нему в кабину. Ну мы поехали. Там он достал две чёрные маски — знаешь, такие, что на Хэллоуин продают, с прорезями для глаз. Одну надел себе, вторую велел надеть Лене. — Я сначала подумала — прикол, — продолжила Лена. — Надела. А он потом надел на член презерватив… чёрный. Тоже чёрный. И говорит: «Теперь ты не Лена, а моя тень. А я — твой хозяин. Ты будешь делать всё, что я скажу, и не издавать ни звука». — И что вы делали? — спросила я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Он трахал её в маске, — сказала Таня. — А я стояла на коленях рядом и просто смотрела. Он не разрешал мне трогать ни её, ни себя. Потом кончил, снял с Лены маску, надел на меня. И меня трахнул. Тоже в маске. И всё время шептал что-то на немецком. Я не поняла ни слова. — А потом? — спросила я. — А потом он заплатил двести рублей и уехал, — пожала плечами Лена. — Мы ещё полчаса сидели в кабине, снимали маски, курили. У меня потом синяк на запястье остался — он держал сильно. — Ты не испугалась? — Страшно было, когда он маску надевал. Думала, задушит или изуродует. Но он был аккуратный. Только странный. — А что вы думаете о лесбиянках? — спросила я, меняя тему. — А что о них думать? — Таня пожала плечами. — Люди как люди. У нас в Барановичах одна пара живёт, девушки. Соседи их не трогают. Но и не здороваются. Типа — мы вас не осуждаем, но вы нам не друзья. — А в Минске? — В Минске проще, — сказала Лена. — Там есть клубы, тусовки. А в деревне — молчок. Даже мы здесь, на трассе, не говорим, что би. Клиенты бы не поняли. Им подавай «чистых девочек», а не этих… как их… — Лесбиянок? — подсказала я. — Ага. Им подавай, чтобы мы обе были гетеро, но ради денег делали всё. Такой у них фетиш. Мы проговорили ещё минут двадцать. Я записала их истории про пьяных дальнобойщиков, про ментов, которые иногда берут взятки, а иногда сами становятся клиентами, про сутенёра, который забирает половину выручки, но «нас не бросает, и на том спасибо». Потом я спросила: — Вы когда-нибудь хотели уйти с трассы? — А куда? — Таня усмехнулась. — В магазин продавщицей за триста рублей? У нас тут иногда тысяча за ночь бывает. И мы сами себе хозяйки. Никто не указ. — А если бы вам предложили нормальную работу с жильём? — Предлагали. Девушка одна, из Минска, волонтёрка. Но у неё условия: бросить это дело, переехать в общежитие, ходить к психологу. Мы послали её. Не нужны нам эти психологи. Мы не больные. Я выключила диктофон, поблагодарила, дала ещё пятьдесят рублей «на кофе». Они улыбнулись, Лена сказала: — Ты пиши правду. Но без имён. А то найдут нас и прибьют. — Не найдут, — пообещала я. Я села в машину, завела двигатель. Лена и Таня остались на обочине, курить и смотреть на проезжающие фуры. Я отъехала, чувствуя тяжесть в груди. Не от жалости — от бессилия. Как можно помочь тем, кто не хочет помощи? Как можно изменить систему, которая выталкивает людей на обочину — буквально и метафорически? Ответа у меня не было. Я нажала на газ, обогнала фуру с польскими номерами, и через час навигатор сказал: «Вы прибыли в пункт назначения — Брест». Город встретил меня запахом дыма и цветущих каштанов. Я сняла недорогую квартиру у железнодорожного вокзала, закинула рюкзак и вышла на улицу. Брест был красивым, ухоженным, с широкими проспектами и старыми двориками. Люди спешили по своим делам, никто не смотрел на меня косо. Я зашла в кафе, заказала драники и компот, села у окна. В голове крутились слова Лены: «Мы не больные». И слова Тани: «Им подавай, чтобы мы обе были гетеро, но ради денег делали всё». Я достала блокнот, начала писать: «Сегодня я говорила с теми, кого называют падшими. Но они не пали. Их столкнули. А они устояли. Как устоять нам — тем, кто любит не так, как "принято"? Я доела драники, выпила компот и пошла в квартиру. Завтра предстоял новый день. И новые ответы. --- Конец второй главы.