Досье о том, о чем боятся говорить вслух

Я проснулась в Бресте рано. Город ещё спал, только поезда на вокзале издавали приглушённый гул. За окном моей съёмной квартиры начиналось утро: серое, влажное, с обещанием дождя. Я умылась, выпила растворимый кофе (другого не было), надела джинсы и удобные кроссовки. Сегодня я хотела не задавать острых вопросов — просто погулять, посмотреть, почувствовать. Но редакция ждала материал, и мой внутренний диктофон не выключался. Я вышла на улицу. Брест просыпался неохотно, как студент на первой паре. Люди шли на работу, бабушки толкали тележки с рассадой, собаки тянули хозяев к газонам. Я направилась к главной пешеходной улице — Советской, той самой, где вечером зажигают фонари, а днём продают магниты, льняные рушники и керамических зубров. К одиннадцати утра улица ожила. Ряды сувенирных лотков выстроились вдоль мостовой, как солдаты на параде. Я шла медленно, разглядывая товары: магниты с Брестской крепостью, кружки с надписью «Беларусь — мая краіна», деревянные ложки, соломенные куклы. Всё было красивым, патриотичным, безопасным. Ни намёка на то, что меня интересовало. Ни радуги, ни розового треугольника, ни даже двух женских силуэтов в обнимку. Я уже хотела уйти, как вдруг заметила один лоток, стоявший чуть поодаль от других. Торговала там женщина лет шестидесяти, с добрым лицом и руками, покрытыми золой от керамики — она сама лепила игрушки. На её столе среди глиняных свистулек и вазочек лежал магнит. Небольшой, серебристый, с изображением двух птиц. Одна птица была белой, другая — чёрной. Они сидели на одной ветке, почти касаясь клювами. Ничего особенного, но что-то в этом магните привлекло меня. Может быть, то, что птицы были одного роста, одного размера, одного достоинства. И ветка под ними была общей. — Это сколько стоит? — спросила я, беря магнит в руки. — Пять рублей, — ответила женщина. — Сама сделала. Птицы — символ мира. Белая и чёрная. Как день и ночь. Они разные, но на одной ветке уживаются. — Красивая мысль, — сказала я. — А вы не делали магниты с двумя птицами одного цвета? Ну, например, обе белые? Она посмотрела на меня внимательно, будто проверяя, не шучу ли я. — Не делала. И делать не буду. Не потому что не умею, а потому что не купят. У нас в Бресте не любят, когда одинаковое. Любят, когда есть контраст. Чтоб ясно было, кто есть кто. — А если кто-то захочет магнит для себя? Ну, например, чтобы напомнить о чём-то личном? — Личное — дома храни. А на улице — будь как все, — отрезала она, но без злобы, скорее с привычной осторожностью. Я заплатила пять рублей, положила магнит в карман. Не для отчёта — для себя. Птицы на ветке напоминали мне о том, что даже в мире, где всё делят на чёрное и белое, есть место для серого. И для полёта. — Можно задать вам вопрос не про магниты? — спросила я. — Задавай. Если не про цены и не про политику. — Вы когда-нибудь встречали женщин, которые любят женщин? Ну, лесбиянок? Она замерла. Потом переложила глиняных свистулек с места на место, будто искала опору. — Встречала. В Минске, когда в гости ездила к дочке. Там в её доме жили две девушки в одной квартире. Соседки говорили, что они «не просто подруги». Я их видела во дворе — держались за руки, когда думали, что никто не смотрит. А как увидят кого — сразу отпускают. Им было страшно. Я их не осуждала. Но и не одобряла. Пусть живут, как хотят, лишь бы не лезли к моей дочери. — А вы бы хотели, чтобы ваша дочь была лесбиянкой? — Боже упаси! — Она перекрестилась, хотя у нас была договорённость без религии, но привычка сильнее. — Нет, нет. Она у меня нормальная. Замужем, дети. А эти… странные. Но я их не трогаю. И другим не советую. Грех это, конечно. Но не мой грех — не мне судить. Я записал её ответы в блокнот, не включая диктофон — не хотела пугать. Поблагодарила, взяла визитку (на ней был адрес мастерской) и пошла дальше. «Грех, но не мой», — думала я. — «Это, наверное, самое честное, что я услышала за последние дни. Люди боятся не самих лесбиянок. Они боятся чужого греха, который может прилипнуть. Как чума. Как чёрная метка». Я прошла до конца улицы, купила мороженое, села на скамейку у фонтана. Вода била вверх, разбрызгивая капли, которые сверкали на солнце. Дети бегали вокруг, родители фотографировали их на телефоны. Обычная жизнь. В которой нет места для моих вопросов. Или они есть, но их прячут под ковёр, в чулан, в тёмную комнату, куда не заглядывают гости. Вечером я заселилась в отель. Не в какой-то дешёвый хостел, а в «Эрмитаж» — четырёхзвёздочный на окраине, но с видом на парк. Я взяла люкс, потому что устала. Потому что заслужила. Потому что хотела почувствовать себя человеком, а не вечным репортёром с диктофоном в зубах. Номер был большим: кровать с балдахином, ванна на львиных ножках, мини-бар, и даже халат с вышитой эмблемой отеля. Я скинула джинсы, налила себе вина из маленькой бутылочки (открыла счёт, но плевать), забралась в ванну. Вода была горячей, пенистой, пахла лавандой. Я закрыла глаза и попыталась отключить голову. Не получилось. Перед глазами стояли Лена и Таня с обочины. Их лица, их слова, их маски. Потом женщина с магнитами. Её «грех, но не мой». Потом моя мать, которая плакала, когда я сказала ей правду. Потом Катя, которая сломалась. Потом я сама — в зеркале, с пустыми глазами. Я вылезла из ванны, вытерлась, надела халат. Легла на кровать, уставилась в потолок. Он был белым, высоким, с лепниной. Я подумала: «Сколько ещё таких потолков увидят мои глаза, прежде чем я найду ответ? И найду ли его вообще?» Ответа не было. Я взяла магнит с двумя птицами, положила на тумбочку. Чёрная и белая. Разные, но на одной ветке. Может быть, в этом и есть суть: не в том, чтобы стать одинаковыми, а в том, чтобы научиться сидеть на одной ветке, не клюя друг друга. Я зевнула, выключила свет. Тело было тяжёлым, веки слипались. Последняя мысль: «Завтра поеду в Минск. Там главная улица. Там больше людей. Там, может быть, больше правды». И я уснула. Крепко, без снов, без кошмаров. Просто провалилась в темноту, как в мягкое кресло. И больше ни о чём не думала после долгой дороги. --- Конец третьей главы.