Досье о том, о чем боятся говорить вслух

Из Варшавы в Краков я поехала на скоростном поезде. Два с половиной часа — и из либеральной столицы я попала в город, который поляки называют «сердцем нации». Здесь каждый камень дышит историей, а воздух пропитан католическим духом. Королевский замок на Вавеле, Суконные ряды, Мариацкий костёл с знаменитым алтарём Вита Ствоша. И люди — более сдержанные, одетые строже, чем в Варшаве. Я сразу заметила: здесь не увидишь радужных нашивок на каждом шагу. И уж точно никто не целуется на Главном Рынке средь бела дня. Я сняла небольшую квартирку в районе Казимеж — историческом еврейском квартале, который сейчас стал центром богемы и ночной жизни. Комната была маленькой, с окном во двор, но дешёвой. Я бросила рюкзак, умылась и отправилась на разведку. Мне нужно было понять две вещи: как официальная церковь и консервативные жители относятся к ЛГБТ, и как здесь живут сами лесбиянки. Без второго интервью картина была бы неполной. Начала я с костёла. Не с того, который стоит в центре, а с небольшой церкви на окраине, где меньше туристов и больше местных. Я вошла внутрь. Пахло ладаном и старым деревом. Несколько человек стояли на коленях, шептали молитвы. Я села на скамью, подождала, когда закончится служба. На выходе я остановила женщину лет пятидесяти с чётками в руках. Скромный платок на голове, тёмное пальто, уставшие, но добрые глаза. — Извините, я журналистка из Беларуси. Можно задать вопрос? Она насторожилась, но кивнула. — Как вы относитесь к лесбиянкам и геям? К людям, которые любят людей своего пола? Она перекрестилась. — Это грех. Так сказано в Писании. Бог создал мужчину и женщину для продолжения рода. А эти… они против природы. — Но если человек родился с таким влечением? — Никто не рождается с грехом. Это выбор. И от него можно отказаться. Есть терапия, есть молитва. Я знаю, что в Кракове есть священники, которые помогают таким людям вернуться на путь истинный. — А вы бы осудили свою дочь, если бы она оказалась лесбиянкой? Женщина посмотрела на меня с болью. — Дай Бог, чтобы до такого не дошло. Я бы боролась за её душу. И если бы она не захотела лечиться… наверное, перестала бы с ней общаться. Но я бы любила её. Как Бога. Но не её грех. Я записала её слова, поблагодарила. Она ушла, не спросив моего имени. «Любить, но не принимать», — подумала я. Это, наверное, самое страшное. Когда тебя любят, но хотят переделать. Следующим должен был стать молодой священник. Я записалась на разговор через знакомых, но он попросил не называть его имени и не фотографировать. Мы встретились в кафе на окраине. Молодой, лет тридцати, с умными глазами и большим крестом на груди. — Отец, что вы думаете о ЛГБТ? Он вздохнул. — Официальная позиция церкви — это грех. Но я считаю, что мы должны не осуждать, а помогать. Многие из этих людей страдают. Их влечение — это крест, который они несут. И наша задача — быть милосердными, а не бросать камни. — То есть вы не одобряете, но и не гоните? — Я не могу благословить однополый союз. Но я могу выслушать, поддержать, направить к психологу. Иногда это важнее, чем догмы. — А вы знаете в своём приходе людей, которые скрывают свою ориентацию? — Знаю. Но не назову имён. Таинство исповеди нерушимо. Мы проговорили около часа. Он был искренним, но осторожным. Я поняла: даже в церкви есть разные голоса. Но большинство — за осуждение. После разговора со священником я чувствовала себя опустошённой. Мне хотелось выпить, забыться, но я не могла позволить себе слабость. Я решила пойти в бар, но не в туристический, а в тот, где собирается местная молодёжь. Казимеж кипел жизнью. Я зашла в «Alchemia» — культовое место с низкими потолками, джазом и запахом старого вина. Заказала красное, села в углу. Прокручивала в голове разговоры: «Грех», «Выбор», «Лечиться». Как же это похоже на Беларусь. Только здесь это говорят открыто, без оглядки на «анутрон». Через час ко мне подсела девушка. Лет двадцати двух, с короткими тёмными волосами, в косухе и с серебряной серёжкой в носу. Её звали Ивона. — Ты журналистка? — спросила она по-польски, увидев блокнот. — Да. А ты откуда знаешь? — Ты выглядишь как чужая. И смотришь на всех как на экспонаты. Я права? Я усмехнулась. — Права. Я пишу о ЛГБТ в Польше. Сравниваю с Беларусью. — Тогда тебе нужно поговорить со мной. Я лесбиянка. И живу в Кракове. В городе, где мама ходит в костёл, а папа голосует за правых. Она заказала себе текилу. Мы разговорились. — Как ты здесь выживаешь? — спросила я. — Прячусь. На работе никто не знает. Друзьям сказала — половина отвернулась. Сейчас у меня есть девушка, но мы встречаемся тайно. В основном сидим дома или выезжаем в Варшаву. Там можно дышать. — А почему не уедешь? — А куда? Моя семья здесь. Моя работа. Моя история. Я хочу бороться, а не убегать. Но иногда так тяжело, что хочется просто забиться в угол и не выходить. — Ты боишься? — Больше всего — потерять работу. Я работаю учительницей в начальной школе. Если узнают — уволят. Даже по закону это не запрещено, но директор найдёт повод. А без работы я не выживу. Она выпила вторую текилу. Я — ещё бокал вина. Мы разговорились о девушках, о поцелуях, о том, как мы поняли, что нам нравятся женщины. Ивона была откровенной, смелой, но в глазах у неё стояла тоска. — Хочешь, пойдём ко мне? — сказала она вдруг. — Здесь недалеко. Я живу одна. Я знала, что это может быть не только разговор. Но я не отказалась. Мне нужно было не просто услышать — мне нужно было почувствовать. Как это — быть лесбиянкой в городе, где тебя не принимают. Как это — любить, когда любовь под запретом. Квартира Ивоны была маленькой, почти такой же, как моя в Минске. Книги, плакаты с котами, полка с дисками. Она включила тихую музыку — польский инди-рок. — Не бойся, — сказала она. — Я никому не расскажу. — Я не боюсь. Я просто… — Просто хочешь понять. Я знаю. Она подошла, поцеловала меня. Её губы были солёными от текилы. Я ответила. Мы медленно разделись, не выключая света. Она хотела, чтобы я видела её — всю, без стеснения. Её тело было бледным, с родинками на плечах, с тонкими руками, с маленькой грудью. — Ты красивая, — сказала я. — Не надо врать. — Не вру. Я опустилась на колени, целовала её живот, бёдра. Она застонала. Я вошла языком туда, где она была уже влажной. Двигалась медленно, слушая её дыхание. Ивона вцепилась мне в волосы, но не тянула — только направляла. — Да, да, не останавливайся… Она кончила быстро, с тихим криком, упав на кровать. Я легла рядом. Через минуту она повернулась ко мне. — Теперь ты, — сказала она и опустилась между моих ног. Она была нежной, почти невесомой. Я закрыла глаза и представила, что мы не в Кракове, а в Варшаве. Или в Берлине. Или где-то, где не надо прятаться. Но потом я почувствовала её пальцы, её язык, и реальность исчезла. Я кончила с долгим стоном, вцепившись в простыни. Мы лежали в обнимку, молча. Потом она сказала: — Вот так мы и живём. Быстро, тайно, с болью внутри. Потому что если долго не кончать — сойдёшь с ума. — А ты счастлива? — Иногда. Когда с ней. Или с тобой. Но это мимолётное счастье. Оно не греет на морозе. Утром я ушла, оставив ей свой номер и обещание не называть имени в статье. Ивона стояла на пороге, закутанная в простыню, и смотрела мне вслед. Я вышла на улицу. Краков был серым, пасмурным. Люди шли в костёлы. Женщины с платками, мужчины в пальто. Я думала: «Вот она, Польша. Здесь тоже есть страх. Просто он другой. Не такой тотальный, как в Беларуси, но он режет так же больно». Я села в поезд до Вроцлава. В блокноте были новые записи. И новый кусочек правды. --- Конец третьей главы второго тома.