Пока звучит внутри

В субботу Аки улыбается, замечая, что сигнализация снова не горит, но в этот раз не слышит музыку. Он идёт прямо к стойке и с удивлением замечает сидящего за одним из столиков Хару, хмуро подпирающего голову рукой, словно решая сложную задачку и даже не слыша шагов. Аки кладёт ладонь на поверхность стойки, нога делает шаг, но замедляется прямо в воздухе. А потом меняет направление. Хару вздрагивает, лишь когда тень накрывает тетрадь перед ним. — Что делаешь? Аки нависает сверху, вглядываясь в каракули на нотном стане, и Хару хочется думать, что сердце сейчас ёкнуло от неожиданности, а вовсе не от того, что тёмно-серые глаза оказались так близко. Рука по привычке дёргается, желая закрыть листы от посторонних глаз, но пальцы сжимаются, останавливая на полпути. Хару выдыхает еле слышно и убирает руку в сторону. — Песню пишу. Скрипка не идёт. То ли тональность не та, то ли ритм… А может, вообще переписать заново. Аки опускает глаза – не на смущение парня, а на мелодию в нотах, которая уже разворачивается в голове как на скоростной магистрали. Отодвигая стул, он усаживается рядом, будто это самое естественное из всего, что он мог сейчас сделать. — Дай посмотрю. Аки ждёт, пока пододвинут тетрадку, а Хару смотрит на него, будто хочет загипнотизировать. Или понять, что у того в черепушке. А в ней у Аки мелодия – та, что на листе, – и он проводит пальцами по линиям, строит музыку в голове, сбиваясь на скорости ритма, но всё равно собирает как следует и замирает. Постукивает пальцем по столу, проводит ещё раз по тому же месту и идёт дальше. Замирает вновь. Возвращается. Губы двигаются, будто неслышно бормочут, а потом палец дочитывает до конца. Хару поджимает плечи и ждёт реакции. Аки смотрит уже в одну точку, явно просчитывая в голове варианты. — Вот тут как будто застревает, — постукивает пальцем по отрывку на листе. — А здесь, наоборот, будто другая история начинается. Вглядываясь, Хару удивлённо моргает и кивает. Только сейчас осознаёт, что проблемы было две, а не одна, и Аки всё продолжает задумчиво: — А если здесь вверх увести и там перебор сделать? А тут, наоборот, замедлить и в диез. На секунду Хару выпадает, смотрит на лист, на чёрные точки и палочки, а затем хватается за карандаш. — Не, замедлять не хочу, тут смысл в скорости… Погоди, я сейчас первое переделаю, а потом дальше. Рука чёркает на листе, Хару подскакивает и в один прыжок покрывает расстояние до пианино, пробегает пальцами по клавишам, что пробуют так и сяк, и Аки улыбается, глядя, как в карих глазах снова загорается знакомая искорка. — Не торопись. — Да нет же, надо быстро!.. — Ну не колоти ты так, — посмеивается, и Хару краснеет, в голове натягивая воображаемые вожжи. Делает глубокий вдох, прикрывает глаза. «Разошёлся» — думает. Стыдно немного. Но сердце продолжает биться о грудную клетку, словно подгоняя: давай. Оно. И пальцы снова взлетают над чёрно-белым полем. Вслушиваясь, Аки кивает себе под нос и не замечает, в какой момент теряет мысль. Когда взгляд остаётся плавать бесцельно где-то на поверхности сцены, позволяя раствориться в музыке, что всё льётся. «Он сам это сочинил» — мимолётное. И снова в голове остаётся одна лишь мелодия. Даже когда она заканчивается. Так и тянется где-то внутри, бежит в том самом темпе, что задумывал Хару. Аки смотрит, как тот по-академически складывает руки на колени и выдыхает. И как улыбается — довольный, и глаза уже глядят куда-то вперёд, за пределы зала. — Я потом ребят из группы попрошу всё вместе собрать. — Меня позови. Удивлёный взгляд, поворот головы – и Аки думает, что сегодня слишком часто улыбается. — Хочу послушать, — уточняет, и Хару неловко приоткрывает рот. — Эм… тогда… дашь номер? И наблюдает, как тот легко вытягивает телефон из кармана брюк. — А слова будут? — спрашивает Аки, отправляя свой контакт держащему телефон двумя руками, как визитку, Хару. — М-м-м… должны быть. Он тычет в телефон сосредоточенно, будто это первоочерёдное сейчас дело, и Аки не может не улыбнуться. — Скинь, как напишешь. Хару смущённо тушуется, отрывисто кивает и кидает на него любопытный взгляд. — А как ты… ну, в музыке? И смотрит, как Аки смотрит в ответ. И как потом отводит взгляд. — Тоже как-то с детства повелось. И друзья в этом были. Всякое пробовал, так что опыт есть. Для него музыка всегда была рядом. Шла через всю его жизнь, чтобы ответить однозначно и не расстелить перед парнишкой всю биографию. Но Хару не настаивает, тянет только понятливое «м-м-м» и продолжает стоять рядом. Не подходит ближе, но и не уходит. Аки снова хочется улыбнуться, и он смотрит на часы. — Иди ещё поиграй. Время есть. Хару поднимает оживившиеся глаза. — Какую песню сыграть? — Ты меня спрашиваешь? — Ага. Какую бы хотел послушать? Аки задумчиво складывает руки на груди, но Хару прерывает: — Только не надо думать, какую будет легче. Просто скажи, какая нравится. Или какая в голове сидит. Аки смеряет его оценивающим взглядом. — Не уверен, что ты про них слышал. Arrows to Athens — «Stars». И смотрит, как Хару почти подскакивает на месте. — Слышал! Блин, ты первый, кто их знает! Глаза напротив сияют, и Аки посмеивается. — Ну вот оно как получается. Почему-то именно эта песня так и просится при взгляде на Хару. Старшеклассник в рубашке с закатанными рукавами устраивается на стуле с гитарой. Пробует аккорды, выдыхает. Here is tomorrow, just past the sunrise. Голос чуть колеблется, привыкая, но быстро набирает силу. Аки слишком хорошо знает песню, чтобы вслушиваться в слова, но в голосе Хару хочется прожить их вновь. Занырнуть и поддаться. «Мы ждали так долго». Надрыв, который Аки прекрасно понимает. «Мы ждали достаточно». То, что заставляет сердце сжиматься. «Это наша битва и наше место. Никто не посмеет отнять нашу судьбу.» Со временем слова даже самых любимых песен затираются до дыр и больше не трогают так, как когда-то, но сегодня мурашки бегут по рукам Аки так же, как когда он услышал эту песню впервые. В тишине зала замирает звон последнего аккорда. Хару осторожно поднимает глаза, и сердце снова ёкает: взгляд серых глаз направлен прямо на него и, возможно, был направлен так всё это время. А потом эти глаза улыбаются, будто очнувшись от наваждения, и Аки поднимает большие пальцы. Хару тихо выдыхает, улыбается и поднимается на ноги. — Хочешь вместе сыграть? Слова вырываются прежде, чем он успевает подумать. Ну, логично же, что раз Аки так чувствует музыку, он на чём-то играет? Но тот лишь моргает удивлённо и кидает взгляд на часы. С Хару время и правда слишком легко ускользает. — В следующий раз, — вновь улыбается. И искренность в его голосе на мгновение удивляет даже его самого.

***

Хару ворочается. Закрывает глаза и почти сразу открывает обратно. В комнате слишком тихо, и в этой тишине всё возвращается быстрее, чем он успевает отмахнуться: голос, взгляд, чужое «не торопись» и «в следующий раз», заставляющее одновременно бояться и надеяться. Он переворачивается на бок, утыкается лицом в подушку, выдыхает — и понимает, что легче не становится. Мысли скачут, цепляются друг за друга, снова возвращаются к одному и тому же месту, как будто там что-то недосказано, недожато, недоиграно. Он морщится, проводит рукой по лицу и тянется к рюкзаку. Тетрадь выуживается наугад с первого раза. Пальцы привычно пролистывают страницы, останавливаются на первом пустом месте и разворачивают её перед собой. Щёлкает настольная лампа. Карандаш на секунду замирает в воздухе, а потом начинает двигаться быстрее, чем он успевает подумать. Ноты ложатся неровно, местами слишком плотно, местами с пустыми промежутками, как будто он не успевает за тем, что звучит внутри. Он не проверяет, не возвращается, не исправляет — просто ведёт линию дальше, сбрасывая в неё всё, что не даёт уснуть. Где-то в середине рука чуть замедляется, будто дыхание наконец догоняет, и звук внутри становится яснее. Он на секунду прислушивается, повторяет кусок уже медленнее, аккуратнее… но тут же отмахивается почти с раздражением — не сейчас. Карандаш снова идёт быстрее, мелодии путаются, обрываются, начинаются заново. Это ещё не песня, просто скопившееся за вечер, которое наконец находит выход. Хару даже не сразу замечает, когда останавливается. Просто в какой-то момент рука перестаёт двигаться, и в комнате снова становится тихо — но уже не давит. Он выдыхает, проводит ладонью по странице, как будто проверяя, что это действительно здесь, а не только в голове. Взгляд цепляется за пару мест, где можно было бы продолжить, развить, довести до чего-то цельного. Он чуть склоняет голову, прикидывает — и закрывает тетрадь. Поправки и шлифовка — это днём, это когда в голове ровно, а не вот эта мешанина эмоций. Хару закидывает тетрадь обратно к учебникам, выключает свет и ложится, всё ещё чувствуя внутри остаточный порыв — но уже не бушующий, а укладывающийся в спираль, как тихий звук, всё ещё звенящий, но где-то глубже, вплетаясь в самое ядро и ожидая своего часа.

***

Аки распахивает глаза снова ближе к двенадцати. Воскресное утро встречает жужжанием соседского пылесоса и запахом чужой выпечки, но в голове почти сразу всплывает улыбающееся лицо с карими глазами. Аки мычит себе под нос «Stars», пока жарится рис, а потом снова, когда собирает мусор в один большой пакет. На площадке он глядит на почтовый ящик и, опомнившись, заглядывает вовнутрь. Хмыкает, обнаружив плоский конверт А4, и разрывает его ещё в подъезде. Сертификат выдан господину Сэра Акихиса и подтверждает прохождение курса по работе с детьми в объёме 72 часов Дверь захлопывается на доводчике, и Аки достаёт с полки увесистую папку, запихивая сертификат вовнутрь. Он смотрит на папку пару секунд, думает о том, чего хочется и что надо, и внутри явное нежелание заглядывать глубже. Просто не сегодня. Взгляд падает на гитарный чехол у стены. Из головы так и не выходит вчерашняя музыка — не только известная ему песня, но и та, что известна пока только им с Хару. Гитара оказывается в руках почти незаметно. Ладонь проходится по гладкому корпусу, пальцы ложатся на струны по памяти, нащупывают знакомое, и первые аккорды выходят ровно, как будто и не было этой паузы длиной в месяц. Рука замирает. Взгляд снова возвращается к лежащей на кровати папке, но Аки усмехается себе под нос и лишь перехватывает гитару поудобнее. Он не столько играет, сколько прислушивается — проверяет, как это звучит сейчас, в этом состоянии, с этим дыханием. This is our right This is our song This is our moment in history Мелодия тянется, аккуратная, собранная, но внутри что-то не откликается. Слишком гладко. Слишком правильно. Он ведёт дальше скорее по привычке, и где-то на следующем переходе рука чуть запаздывает, цепляется за соседний аккорд, и звук выходит не таким, как должен. Он мог бы поправить, но позволяет себе оступиться и посмотреть, куда это выведет. Ритм расползается, замедляется сам по себе, как если бы звуку вдруг понадобилось больше места. Аки следует за тем, что получилось, будто это не его руки играют сейчас, а что-то извне подхватывает, пробует, оставляет, если ложится. Пальцы двигаются внимательнее, но при этом увереннее, будто не вспоминают, а создают. Мысли цепляются за знакомые куски — за название песни, строки, буквенные обозначения аккордов, — но быстро теряют форму и расплываются, улетая в ощущения без определений. Звук извивается, превращаясь в плавную реку, и наполняет грудную клетку, отзываясь тянуще где-то под рёбрами, а голос прорывается чистым звуком без слов. Осознание, что он играет уже совсем не то, приходит вскользь, как что-то незначительное, и он не возвращается к известной мелодии, не пытается вспомнить, с чего начал, потому что это новое, неровное, местами почти ломкое звучание вдруг оказывается самым близким, словно душа, вывернутая на обозрение. Аки позволяет себе расплыться в этом звуке, возможно, чуть дольше, чем позволил бы раньше. Мелькает первая оформленная мысль: это влияние Хару. Заставляет вспоминать и возвращаться. Терять ниточку мысли и обретать взамен нечто большее. Аки улыбается себе под нос и ласково проводит пальцем по струнам. Иногда в том, чтобы поддаться чьему-то влиянию, нет ничего плохого.