Пока звучит внутри

— Аки, и ты играешь? В воскресенье — в выходной клуба — Аки не ожидал увидеть здесь кого-либо. — Вроде того. Он улыбается парням из группы, огибающих столики, и встаёт со стула — освободить место. — Да ладно, мы не торопимся, — машет рукой главный. — Что репетировал? Аки перехватывает гриф гитары в руке, медля и глядя на выход. — Разное. Пока пробую, как пойдёт. — А сыграй что-нибудь, — втыкается клавишник, и гитарист кивает с улыбкой: — Вдруг с нами играть начнёшь. Аки посмеивается. — Хару вы что-то к себе не звали. — А ему ещё не по возрасту. — И если уж на то пошло, он сам себе и группа, и композитор. — Звёздочка наша. — И не говори. О Хару Аки слушает с любопытством. И всё-таки усаживается обратно на стул. Музыканты тянут довольное «о-о-о» и рассаживаются по столикам. Эти тоже умеют слушать — по долгу профессии. Гитара берёт лёгкий перебор, словно настраивающийся. И вдруг рассекает аккордами: Mistakes we're gonna make 'em Chances gonna take 'em Walls try and break 'em down Аки редко выбирал песни по смыслу. Чаще — по настроению, надрыву, красоте. Просто чтобы легла на душу. Но в последнее время всё чаще копается в словах. «Старею, что ли». Для чего мы на этой земле И что случится дальше? На всё, что я знаю об этом мире, Приходится столько, чего я не понимаю. — Он ещё и поёт, — шепчет кто-то из парней, и на него шикают. We all got more questions than answers, dreams too big to lose Sometimes you worry too much Yeah I do too — Какой у тебя инглиш зашибенский. — А что за песня? Аки поднимает взгляд и чувствует ностальгию. Всё-таки обсуждать музыку для него — самое привычное занятие. — The Reklaws — I do too. — Не слышал. — Надо записать. Лидер Маки потирает тонкую козлиную бородку. — Слух, мы тут без голоса обычно репетируем, — он кидает взгляд на басиста, и тот кивает. — Может… подсобишь? Аки моргает. — А песни какие? — Вон, глянь. Басист уже тянет стопку листов из кармана гитарного чехла, и Аки чувствует желание согласиться не глядя. Стоило только расслабиться, и музыка снова стала находить его сама.

***

В понедельник Аки выходит из дома уже не на сорок минут раньше. «Я сегодня в два приду». Смс-ка от Хару ненавязчиво подталкивает прибыть на работу аж за два часа до открытия, как будто в этом нет ничего особенного. Совсем ничего. Но и сегодня в клубе чуть больше людей, чем он ожидал увидеть. — Йо, Аки! — Аки-сан! — Чо как? Вчерашние парни из группы готовятся к очередной особенной субботе — прибытию талантливого певца из Китая. Но Хару у них, кажется, любимчик: даже среди активной практики они выделяют время на его песни. — Я же хотел с тобой поиграть… — взгляд Хару немного в сторону, вроде виноват, но предвкушения скрыть не может. — А тут ребята оказались. Мы пока одну песню разберём, мою любимую. А потом с тобой что-нибудь сообразим! — Что за песня? — Ой, её совсем мало кто знает. Группа Strayley — тоже, кстати, из Канады. У них много классных песен, но есть одна из дополнительного альбома на японском, представляешь! Писали, что они её с другом-японцем сочинили и записали. Глаза Хару снова начинают светиться, а язык — тараторить, и Аки может оправдать собственную заминку его чрезмерным энтузиазмом. Использовать время и подумать: что бы сказать в этот раз. — Но дело даже не в этом! — Хару ведёт за собой к сцене, раскидывая руки, будто простого объяснения недостаточно, будто надо прощупать. — Меня очень зацепили слова. Я тогда… Он на мгновение запинается. И голос становится тише. — Тогда было сложно. И эта песня меня вытянула. Он посмеивается, будто над самим собой. — Иногда мне не хочется её слушать, потому что вспоминается не самое приятное. А иногда, наоборот, она меня мотивирует. Но я ещё ни разу не пробовал сыграть её с группой. — Я их знаю. Аки смотрит, как спина Хару замирает, а потом — останавливается шаг. Тот оборачивается, и глаза медленно округляются, голова подаётся вперёд, будто пытается лучше расслышать. — Группу и песню, — улыбается Аки. — Можем вместе сыграть. Хару приоткрывает рот. Шевелит губами, как рыба, выброшенная на берег, скрипит зубами и резко дёргает головой — будто сбрасывая. — Да откуда ты такой взялся?! — смотрит в упор, явно не веря в повторяющиеся совпадения, и Аки смеётся. — Из Канады. Иди давай. И подталкивает на сцену. Хару перебирает пальцами в воздухе, будто хватает что-то невидимое, и резво оборачивается, вновь тараторя: — Клавиши возьмёшь? Или гитару? Там главная гитарная партия не такая уж лёгкая. Парни, конечно, крутые, но с первого раза и им сложновато. — Гитару. Голос Аки спокойно-уверенный, будто нарочно замедляющий быстрый поток Хару. — Я её… хорошо знаю. Хару поджимает губы, стараясь не расплыться в улыбке, разворачивается и одним плавным движением оказывается у пианино. — О, ты с нами? — замечает Маки. — Возьму главную гитару, если ты не против. — Да пожалуйста. Сайки! Иди на бубен! Как раз на него некого было поставить. Только сегодня вообще в первый раз партитуру увидели. — Только сегодня? — Мы ж с Хару не договаривались. Мы пришли на репу — и он пришёл как обычно. Просто совпали. Ща маленько вместе поиграем, и пойдём уже по репертуару. Аки понятливо мычит, перекидывая ремешок гитары через голову. — А петь будешь? — опять втыкается клавишник, сегодня за пультом, а не за пианино. Хару резко поворачивает голову: — Ты поёшь? Аки чувствует себя окружённым любопытными совами — с большими глазами и вытянутыми шеями. Он с улыбкой выдыхает и качает головой. — Могу и спеть. Хару подскакивает. — Давай-давай! Там же как раз два голоса! Аки одними глазами наблюдает, как к нему заботливо пододвигают стойку с микрофоном. — Юки сегодня не будет записывать? — Он на сборах в Аомори. Он, может, и не хвастается, но чувак вошёл в юниорскую сборную. — Ничего себе. — Так! — хлопок в ладоши. Всё внимание резко перемещается на Хару. Он оглядывает группу, кивает и садится за электронное пианино. Медленно выдыхает. Барабанщик отсчитывает палочками начало. Скрипка, ведомая электронным собратом, и чистое звучание фортепиано вступают общим мощным потоком с ударными и тихим началом гитар. Аки чувствует за спиной набирающуюся мощь и кидает взгляд на парня за клавишными: на удивительно расслабленные плечи, будто он уже сто раз играл эту песню, и на размашистые движения рук — вовсе не обязательные по учебнику, но выдающие: проняло. Хару же поднимает взгляд на мощном вводе соло-гитары. Буквально на пару секунд — он не может отвлекаться, когда клавишные ведут основу мелодии. Но не может и не взглянуть. «Аки-сан классный». Как те самые парни с гитарой из роликов знаменитых рок-звёзд. Абсолютно уверенные движения по грифу и улыбка — спокойная, но западающая в душу. Словно где-то в глубине плещется тепло. И на первых же словах двух голосов Хару покрывается счастливыми мурашками — в унисон. По ритму, по тону, словно отражения. Он плюёт и поднимает глаза — руки всё равно несутся по дорожке клавиш, помня на ощупь, не зря же играл снова и снова на протяжении трёх лет. И взгляд встречается с глазами на другом краю сцены — тёплыми. Довольными. «Вот как он поёт…» И тут же что-то щёлкает. «Похоже». Слишком похоже. Он себе все наушники затёр, пока слушал ночами на повторе — такой же голос, один из двух. Его распирает подскочить на месте, но слишком классно. Сейчас — всё слишком. Мелодия, слова, голоса, исполнители, даже само это место — словно волшебство. Сейчас — ничего страшного, если ты не побеждаешь. Это время, чтобы понять, что значит проигрывать. Сейчас — ничего страшного, если ты не понимаешь. Те горькие чувства, которые ты не можешь проглотить — тоже часть пути. Сейчас — ничего страшного, если ты не можешь. Есть вещи, которые можно сделать только тогда, когда не получается. Сейчас — можно сомневаться. Какой бы путь ты ни выбрал — это будет твой ответ, если ты сможешь сказать это с гордостью. Взгляды разрываются на бридже, когда гитара снова выходит в соло. Глаза опускаются на струны и на клавиши. И когда приходит время вновь запеть, Аки отпускает — снова, в который уже раз с того момента, как он встретил Хару. Он забывает, кто он и зачем, от улыбки начинают болеть щёки, и откуда-то изнутри рвутся слова, которые когда-то он так хотел сказать — прошлому себе. Не страшно не побеждать. Не понимать. Не уметь. Можно сомневаться. Не говорить. Не встречать. Быть одному. Можно просто быть здесь. Можно не иметь ничего. Можно оставаться собой. Хару смотрит. Он в музыке. В движении. Пальцы сами стучат по клавишам, а глаза — прикованы к кому-то как будто незнакомому с гитарой наперевес. Но такому… настоящему. Обрыв на высокой ноте — завершение, будто говорящее, что там, впереди, не конец. Хару всегда было интересно, задумывал ли это автор, или так просто получилось — потому что иначе и быть не могло. Дыхание сбивается, а Хару всё не может отвести взгляд. И глаза Аки — большие, счастливые, чуточку сумасшедшие — словно видят что-то глубоко у него внутри. То, что он сам никак не мог увидеть. Аки улыбается — так, как ещё ни разу ему не улыбался — широко и с этими странно притягательными глазами. — Аки-сан… — слова вырываются вперёд мысли. — А ты, случайно… не «Аки»? Он не обращает внимания, как вопросительно поглядывают на него участники группы. Он поднимается на ноги, чтобы лучше видеть того, с кого так и не сводил глаз. Этот кто-то так же тяжело дышит, моргает, будто приходя в себя, и потирает шею. Серые глаза неловко оббегают зал, и Хару кажется, что ему даже не нужно слышать ответ. — Ну… Да. Музыканты кидают недоумённые взгляды, когда Хару с вымученным вздохом плюхается обратно на табурет. И стонет в руки. — А-а-а-а-а!!! Ты мог сразу сказать?! Смущение накатывает безжалостно, а перед глазами название трека, крутящееся на экране телефона: Strayley feat. Aki — Kimi ni nare. — Ну, эм… — Аки всё ещё топчется на месте. — Неловко как-то было. — А мне-то сейчас как неловко!!! — Что происходит? — переводит взгляд с одного на другого басист. Аки теребит уголок гитары, куда крепится ремень. — Я, вроде как… Автор. — Чего? — Этой песни. Молчание опускается на зал. И прерывается лишь, когда Хару бьётся головой о крышку пианино и тут же вскакивает на ноги. Палец тычет в сторону Аки, но губы всё ещё плотно сжаты — слова никак не приходят. И Аки смеётся. Честно и искренне. — Я тебя обедом угощу, ладно? — И всё расскажешь! — Да что тут рассказывать? — Ты же со Strayley на ты! Да почему ты вообще оттуда уехал, дурак?! Лицо наливается краской от осознания, что изо рта вырывается то, что никак не делает ситуацию лучше. Хару спрыгивает со сцены и топает к сумке. — Ладно. Обед. Аки смотрит ему вслед, качает головой и снимает с себя гитару. — Спасибо, ребят. — Да ладно… Музыканты всё ещё оглядывают их в недоумении, и Маки машет рукой: — Иди звёздочку утихомирь. Нам потом расскажешь. Аки снова посмеивается и догоняет Хару.

***

Именно сейчас Аки не хочется смотреть на часы, но время открытия Сильвера всё ближе. А бурчание Хару становится всё тише, пока совсем не затихает в нечитаемое молчание. — Карри, — коротко бурчит официантке и снова втягивает голову в плечи, будто это может защитить. — И мне. И два яблочных коктейля. Аки осторожно переводит взгляд на всё ещё красного парня напротив. — Ну… Хорошо же вышло? Взгляд стреляет из-под насупленных бровей. — Ты на сцене как бог. Аки моргает. Обычно такие фразы говорят с другим выражением на лице: с восхищением или с издевательством. Но не так обиженно. — Чего ты молчал-то? Голос меняется, сдаётся. Хару расслабляет плечи и наконец смотрит прямо, и теперь неловко снова становится Аки. — Да как-то не привык выпячивать. — А, значит в курсе, что хорош? — Хару… Сам-то… — А я что? Я хорош! Он вздергивает нос, и Аки не может не рассмеяться. — Я просто однажды написал песню, а друзья помогли её отшлифовать. Взгляд опускается на лежащие на столе ладони. — Ну, ты знаешь, как в порыве чувств бывает. Просто хочется… вылить на бумагу. Иногда не выходит. Упираешься в талант. Точнее, его отсутствие. — И ты поэтому думаешь, что не композитор? — Не просто думаю — так и есть. Если ты, я уверен, напишешь ещё десятки песен, я вряд ли осилю одну. Аки поднимает взгляд и понимает, что пора уводить тему в другую плоскость, если он не хочет опять разозлить Хару. Но, как ни странно, Хару уводится сам. — То есть, Strayley… ты знал, когда они только начинали? — Ага. Как-то в клубе подменял им клавишника. Потом ещё пересекались по работе и задружили. — Так ты работал в музыке? — Я в Канаде чем только не занимался, честно, — улыбка на губах с налётом ностальгии. — И песня эта… как примирение с собой. Как маленькая поддержка и напоминание. Что всё, что я тогда чувствовал — нормально. Ничто не зря. И… я рад, что кому-то она всё же помогла. Это много для меня значит. Что какой-то мальчишка, ищущий свой путь на грани отчаяния, поймает посыл. — Я… на самом деле, надеялся… что это будет маленьким гимном для тех, кто только становится взрослым. Возраст не так важен, у каждого это происходит по-разному. Но… наверное, каждый хоть раз в жизни чувствовал, что потерялся. Что одиноко. Что страшно. Что вечно отстаёшь или не понимаешь. И если бы тогда кто-то сказал ему, что это нормально… Если бы всем нам кто-то в этот момент говорил, что так можно, стало бы хоть чуточку легче? Аки не знал. Но надеялся. И живое тому подтверждение теперь сидит прямо перед ним — со странным выражением на лице, будто… понял. Заглянул в душу и разобрался в её потёмках. Хотя бы в том уголке, что Аки на самом деле хотел и боялся показать. Хару хватает бокал со стола и резко тянет из трубочки. Смотрит, как поверхность стекла запотевает и на ней формируются капли. — Спасибо. Карие глаза снова смотрят прямо. — Получилось. Наверное, это те самые слова, что Хару на самом деле и хотел сказать. А Аки — услышать. Неловко Аки коротко кивает и хватается за ложку — еда стынет. А Хару хочется спросить слишком многое. Столько, что тоже приходится запихивать в себя еду, чтобы хоть как-то упорядочить мысли. «Что ты пережил, чтобы захотеть передать эти слова?» «Что ты чувствовал тогда? То же, что и я?» «Почему?» «Сейчас… ты в порядке?» — А ты… Хару удивлённо выныривает из мыслей. — Куда потом думаешь? По части музыки. Он сначала не понимает, о чём его спрашивают. А потом не хочет понимать. Пусть даже Аки так мило улыбается. — У тебя реально талант. Даже если не говорить о сочинении, ты и исполнитель прекрасный. Сегодня такая гармония была. И у инструмента. И у нас. Это даже не его песня. И не простое поверхностное повторение. Это исполнение, в которое вложено сердце. Хару собирает ложкой остатки соуса на тарелке. — Не знаю пока. Родители против. Хотят, чтобы в медицину шёл. Звучит сухо. Будто и не о нём вовсе. — Чего? Аки приподнимает бровь, будто его самого только что оскорбили. — Они тебя не слышали, что ли? Хару улыбается одними уголками губ и пожимает плечами. «Уже давно не слышат». Взгляд падает на часы. Будь у них ещё время, смог бы он поделиться? — Тебе уже идти надо. Аки спохватывается. Кидает взгляд на мальчишку напротив — как тот безучастно помешивает трубочкой в стакане — и чувствует, что не может просто так его оставить. Почему-то просто не может. — Давай ещё вместе сыграем. Он чувствует облегчение от того, что сказал это, когда Хару поднимает глаза. С чем-то, похожим на надежду, внутри. — Напиши мне, — снова наставляет, уже поднимаясь на ноги, и Хару тянет руку. Просто кладёт на стол, но будто пытается быть ближе. — Может, ещё потом пересечёмся? — почти просит. — Вот как сейчас. Аки не раздумывает, почему хочется согласиться — быть рядом с Хару, когда тому это нужно. А ещё что-то внутри шепчет: тебе тоже. — Конечно. Взгляды цепляются на секунду дольше. Аки снова смотрит на часы и ускоряется. — Всё, я побежал. Спишемся. Хару смотрит, как он машет рукой и выбегает из дверей. Смотрит, как его спина теряется в толпе. И опускает голову на стол. «Господи, что я делаю?»