Пока звучит внутри

С тех пор Казуки-сан стал заглядывать всё чаще. Спрашивать, что играют, усаживаться в уголочке и делать вид, что его нет, но иногда выдавать себя особо пристальным взглядом или улыбкой. Аки не был уверен, что именно тот хочет услышать или сделать, но привык со временем, ведь ничего плохого начальник не делал. Не привык только к странному изменению в Хару — будто тот стал… тише. Проще. Не в плане действий, а в плане музыки — поверхностнее. Будто прятать себя всегда было легко, и теперь он делает это настолько привычно и без особых усилий, что у Аки сжимается сердце. Но он не знает, как к этому подступиться: что спросить, чтобы не задеть, да и стоит ли спрашивать? Но что-то внутри так и тычет: молчать нельзя. Особенно когда человек, живущий музыкой, не может быть честным даже с ней. — Тебя напрягает Казуки-сан? Хару удивлённо поднимает глаза, расчехляя гитару. — Не особо. Он странный, но не плохой. Даже, — Хару задумчиво обводит взглядом пустой зал. — Интересно узнать, что он думает. О том, как он выступает. Шевельнувшаяся в Аки надежда при виде искренне задумчивых глаз снова сжимается, когда глаза эти вдруг опускаются, будто одёргивая себя, а руки торопятся: скидывают чехол, хватают инструмент. — Хару. Мальчишка останавливается, удивлённо глядит на руку, мягко держащую его за предплечье, и поднимает глаза. Аки заглядывает в них почти осторожно, и Хару тушуется, но ещё больше теряется от вопроса: — Что с тобой происходит? Сегодня их только двое — никаких групп, других музыкантов, нет ни Юки, ни Казуки. В тишине зала и тёплом свете ламп порхают редкие пылинки. Хару вновь смотрит на чужую руку, а Аки смотрит на него. Поджимает губы. — Не хочу лезть к тебе в душу, заставлять рассказывать… — еле слышно Аки вздыхает и впервые чувствует внутри страх оттолкнуть — по незнанию, случайно и глупо. — Но я хочу, чтобы тебе стало лучше. А Хару смотрит на него и думает, что ж Аки-сан за человек такой. Как можно было так легко быть добрым к незнакомому парню, которого другие сочли бы помехой работе? Как можно не относиться предвзято к кому-то, кто младше? Неопытнее? Делиться тем, что любишь. Поддерживать. — Так заметно?.. — Заметно тем, кто смотрит. Да, точно. Ещё смотреть — внимательно, в самую суть, не обращая внимания на то, чем пытается прикрыться поверхность. — Ты слишком хороший, Аки-сан… Тот удивлённо тычет в себя пальцем, типа «мы точно обо мне?», и Хару смеётся. Всё ещё немного слабо, но искренне. И улыбается ласково. «Ну и как мне это ему объяснить?» Тяжело, когда так близко и так далеко — Аки-сан, ты вообще понимаешь, какой классный? — Э-э-э… — На сцене. Свободный. — Ну… вроде того? — И? — Что? — Почему ничего с этим не делаешь? Аки удивлённо моргает. Не понимает сначала, почему речь вдруг зашла о нём, когда тяжело явно Хару. — А… что делать? — Ха? — брови Хару так выразительно поднимаются, что Аки даже становится неудобно. — Ты же сам мне говорил: отправляться в лейблы, выступать в конкурсах… Ты же уже был на сцене, тебя наверняка видели… да те же Strayley, они разве тебе ничего не говорили?! Говорили. Звали. Сначала к себе в группу. Потом просто в свой мир. Но Аки верил, что его путь не должен быть там. — У меня свои причины. — Какие?! — Хару почти подскакивает. — Я просто не понимаю. У тебя есть всё, чего у меня нет. Так почему ты здесь?! Так проблема всё-таки в Аки? — Мне уйти? — Нет! Хару цапает за рукав на уровне плеча и держит крепко, будто не отпустит ни за что. Смотрит отчаянно куда-то в сторону, только бы не в глаза, и что-то мелькает у Аки на задворках мысли, неясное пока осознание. Он поднимает руку, Хару тянет следом, но тот не отцепляется даже когда становится неудобно держаться, и удивлённо замирает, когда мягко гладят по голове: медленно, размеренно и не останавливаясь. Пальцы на рукаве сжимаются крепче ещё разок и расслабляются. Но не отпускают. — У тебя тоже есть то, чего нет у меня. Хару поднимает глаза, а серые напротив ласково улыбаются. — Ты просто об этом не знаешь. — Так расскажи. Чтобы знал. Аки удивлённо моргает, рука на мгновение прекращает поглаживание. — Не хочу тебя грузить. Хару вскидывает глаза: — Значит, мне тебя грузить можно, а тебе меня нельзя?! Аки посмеивается и держит взгляд дольше. Отводит. Коротко вздыхает. — Я собираюсь стать учителем. Хару думает, что в такие моменты — когда он говорит что-то важное для себя — Аки старается не смотреть на собеседника. Будто боится, что его собьёт чужая реакция. Или просто боится её увидеть. А ещё Хару думает, что он и правда удивительный. — Музыка была со мной в тяжёлые времена, — рука опускается с чужих волос на плечо и там остаётся — лёгкой тяжестью и теплом. — Благодаря ней я находил друзей. Выкарабкивался. Даже, вон, с тобой свела. Он улыбается, а Хару всё держит его за рукав, будто иначе связь прервётся. Будто сбежит. — Поэтому я хочу, чтобы она помогала другим. Хару никогда не думал о музыке как о спасении. Она приносила радость, покой, свободу… Но спасение ли? Хотя, вон, принесла же и Аки-сана. — Но я, как бы, — Аки неловко отводит взгляд, убирая руку, и Хару приходится отцепиться. — Вообще не уверен ни в одном шаге. Я никогда не преподавал, не работал с детьми. Надо многое изучить. В Японии я давно не был. В общем… всё не так радужно, как тебе кажется. Он смотрит на сцену — такое знакомое для него место. Там легче. Кто-то наверняка осудил бы за то, что бежит от места, которому принадлежит, туда, где всё незнакомо и надо толкаться локтями. От места, куда Хару так отчаянно старается попасть. Неужели поэтому была стена? Аки не хочется признавать, но внутри снова неприятно тянет — поэтому. Он давал советы ждать, стоя там, до куда Хару никак не может дотянуться. Ну не лицемерие ли? — У тебя получится. Удивлённо моргнув, Аки переводит взгляд — улыбка Хару тёплая как весеннее солнышко и такая же ласковая. Желание попросить прощения улетучивается, оставляя лишь гулкий стук сердца и полную пустоту в мыслях при взгляде в сияющие глаза. «Хочу обнять его» — мелькает, но взамен он ерошит ему волосы так, что Хару нагибается и смеётся — широко и искренне, как всегда прежде. — Спасибо. Аки тоже есть чему завидовать у Хару, но желание быть рядом и собственнолично быть свидетелем тому, чему он завидует, перекрывает всё. — Не скрывай, когда больно. Улыбка Хару становится чуть смущённой — заметили, и Аки улыбается и снова оставляет руку у него на плече, чуть притягивая к себе. — Лучше пропой. Прокричи, вылей в песню. Отбарабань по клавишам. Но не прячься. На меня покричи, в конце концов. Хару смеётся, румянец красиво мажет по щекам. — И вообще, что ты там у меня нашёл? — Аки фыркает, глядя на сцену, но не отпуская. — Ну, пою я хорошо, ну опыт есть сценический. Развлекаюсь как могу. В музыке шарю, да ты и сам не хуже. Просто у меня было больше времени набить шишек? Так это разница в возрасте. Хару дуется и щиплет за рёбра. — Давай ты не будешь обесценивать моё восхищение? — Какие слова-то мы знаем. Они переглядываются. Аки смеётся во весь голос, и Хару вздыхает с улыбкой, смотрит на лицо, которое на видео выглядело совершенно иначе, и думает, что так он смеётся впервые. И внутри отчего-то облегчение и тепло. — Пойдём, — Аки тянет его, всё ещё приобнимая рукой за плечи, и Хару удивлённо идёт следом на сцену. Делает шаг, поднимаясь на подиум, даёт поставить себя перед микрофоном на стойке. Соскользнувшая с плеч рука оставляет после себя прохладу, будто что-то не на месте. Аки садится за клавиши, а Хару без инструмента кажется, что он почти голышом — один посреди сцены перед целым залом. Глядя на него, Аки улыбается. — Забудь, что тут кто-то есть. Хару удивлённо моргает на первые аккорды и знакомый перебор, оборачивается на Аки, подбадривающе подмигивающего. — Выплесни всё. Ты же всю неделю сдерживался. Резко повернувшись обратно, Хару снова краснеет. Аки-сан слишком легко видит его насквозь. Плечи расслабляются. Хару улыбается — ему не надо представлять себя одного. Вдвоём с Аки вполне достаточно. Метель укроет склоны горных вершин И белым бела земля. Безмолвное королевство, Королём в нём стал я. Известная всем мелодия из нашумевшего мультфильма в своё время заставила прослезиться, когда он прослушал её ещё раз уже дома, когда сюжет подстёрся и остались лишь слова. Тогда он не смог заставить себя вложить душу в припев, не смог солгать. Но сегодня лгать уже не нужно. Отпусти и забудь, Что прошло — уже не вернуть. Отпусти и забудь, Новый день укажет путь. Не боюсь ничего уже, Пусть бушует шторм — Холод всегда мне был по душе. Казуки тянется к дверной ручке и замирает — точно так же, как Аки когда-то. Прислушивается. Он медленно складывает руки на груди и закрывает глаза. За клавишами явно Аки — его отрывистый стиль. А вот Хару… Казуки улыбается. Этот мальчишка слишком легко поддаётся эмоциям, и это слишком заметно в его выступлениях. И как же, чёрт возьми, он хорош, когда ничего не сдерживает. Когда Хару заканчивает, Казуки стоит ещё минуты три в раздумьях. Ровно чтобы не увидеть, как резко тот поворачивает голову к Аки, как его глаза сияют, а Аки улыбается в ответ с почти такими же. Как Хару сжимает кулаки, сдерживая порыв, и всё равно не может устоять — подбегает к удивлённо наблюдающему парню за синтезатором, раскинув руки, и со смехом прижимает к груди. С круглыми глазами Аки замирает как статуя, мозг теряется — необходимость выбрать между ответными объятиями и сдержанностью конфликтует с проникшим буквально во все клеточки ароматом чужого кондиционера для белья и… Хару. Он не успевает — Хару резко отстраняется, смеётся и, кружась, убегает к своим вещам, шариться и доставать тетрадку. Аки закрывает глаза, ощущая, как медленно жар распространяется по лицу.

***

— Не хочу навязываться, но… Как насчёт того, чтобы я вас немного погонял? Аки и Хару удивлённо переглядываются, а Казуки произносит это так буднично, будто всё ещё сидит в уголке на стуле, а не стоит перед ними, уперев руки в бока. — У Аки есть опыт и талант, может только иногда база хромает, и мне интересно пощупать твои границы. У Хару таланта не меньше, просто недостаёт опыта и осознанности. Аки уже видит, как глаза Хару начинают светиться. Ему интересно, настолько ли Казуки-сан фанат музыки или просто готовит их к работе, но не может не признать: на Казуки-сана стоит равняться. — Я-то не против, — отвечает чуть скованно. — Но как вы вообще это планируете делать? — Повыбираем вам песни разных жанров. Найдём сильные стороны, подтянем слабые. Твой рок я уже видел. Интересно было бы с Хару то же самое попробовать. А от тебя, наоборот, послушать то, к чему ты привык — что-нибудь из классических мюзиклов или бродвея. Ну как? Он стреляет глазами в каждого по очереди, и Аки чувствует взгляд Хару — полный предвкушения и желания сказать да. Улыбается, чуть вздыхая, и кивает. — Я бы и вас послушать не отказался. — Ой, ты-то меня регулярно слышишь, — отмахивается Казуки, периодически выходящий на сцену Сильвера. — Зато Хару не слышал. — Только рассказы! — поддакивает Хару под боком с выражением полного восторга от происходящего. Казуки смотрит на него какое-то время и усмехается. — Ладно-ладно. У тебя-то есть какой-нибудь рок на примете? — Да! Nickelback. — Отлично. — И Аки-сана я бы тоже вживую послушал! Рок! — М-м-м… — Казуки задумывается, потирая подбородок. — Давайте тогда рок-песни вам выберем на следующий раз, вы их дома поучите. А сейчас… Аки. Тот удивлённо ловит его сосредоточенный взгляд. — «The other side» величайшего шоумена знаешь? — Пел даже. — Сейчас осилишь? — М-м, да, вполне. Щёлкнув пальцами, Казуки делает шаг к сцене. — Я инструменталку включу и вторую партию возьму. — Реально? — Только всё по правилам — по роли. Играй. — Легче лёгкого. Но вы, наверное, Хью Джекмана берите как старший. Казуки посмеивается, щёлкая на ноутбуке, привязанном к пульту. — Ладно. Только ситуация немного противоположная нашей: ты-то так и не согласился. — Вообразим обратное. Или вы меня так программируете? — Кто знает. С любопытством Хару поглядывает то на одного, то на другого и пристраивается на стуле впервые в качестве зрителя. Аки берёт в руки микрофон, второй передаёт Казуки, и тот игриво подмигивает, а музыка начинает отсчитывать начало резвым темпом. Right here, right now I put the offer out I don't wanna chase you down I know you see it Хару раскрывает глаза пошире — глубокий голос никак не вяжется с игривой манерой подачи, но Казуки так мастерски гуляет по сцене, и каждое движение бровей, головы, пальцев — словно заранее отработанный штрих персонажа в дополнение к музыке. And if it's crazy, live a little crazy Он смотрит на Аки, убеждает, хитро подманивает, ходит кругами, и Хару не может унять сердцебиение: Аки снова как будто не Аки. Кто-то более высокомерный, но снисходительный, хитро поглядывающий, сложив на груди руки, позволяющий выдвинуть предложение из чистого интереса. Okay, my friend, you want to cut me in Well, I hate to tell you, but it just won't happen Хару не знает, за чем он хочет следить больше — за переливами голоса, за маленькими движениями плеч и запястий, за переглядываниями актёров и их взаимодействием. Oh, damn, can't you see I'm doing fine I don't need to see the other side Спектакль, разворачивающийся на сцене, не позволяет оторвать взгляда. Голоса сменяют один другой плавным каскадом, и Хару сжимается в смешении желания «я тоже» и лёгкой ревности к пониманию между ними. I wasn't born this morning, eighteen would be just fine Why not just go ahead and ask for nickels on the dime? Fifteen I'd do eight Twelve Maybe nine Ten Когда голоса наконец сливаются, Хару откидывается на спинку стула с ощущением полнейшего удовлетворения, а когда выступление заканчивается, вскакивает, восклицая: — Я тоже так хочу! Аки переводит дыхание, улыбаясь и снова глядя теми странными глазами, которые Хару в тайне так нравятся — словно отходящими от адреналина сцены. Казуки тихонько улыбается себе под нос. Научить Хару «играть», а не просто исполнять — один из пунктов его плана. А для такого увлекающегося ребёнка живой пример — лучшая мотивация. Он протягивает Аки руку, и тот пожимает её без сожалений. — Ну что, на какой день договоримся?