Пока звучит внутри

Чем ближе конец занятий, тем более рассеянно глядит Хару на доску. Мысли всё время возвращаются к ноутбуку в рюкзаке, к флэшкам с теми самыми тремя песнями, которые хочется всё время проверять: на месте ли. Вроде, всего ничего времени прошло, но сколько воспоминаний у этих песен. В «Сакуре» вся средняя школа от бессмысленных разговоров с одноклассниками, смеха, бега, футбольного мяча, бесконечных отказов связываться с музыкой… до дружбы с Юки. И с гитарой. И с музыкой. Лавочки под цветущей сакурой, которые нужно сначала отряхнуть ладонью от лепестков, прежде чем усесться, открыть нотную тетрадь и устремить взгляд вдаль с замершим над листом карандашом в ожидании вдохновения. Проходящие мимо парочки, группки друзей. Кто-то тащит гитару. Кто-то планирует выезд всем кружком. Кто-то — уже поступление в универ. «Звук» о том, о ком он ни с кем не может поговорить, только помнить. Он начинался с пианино в пустом музыкальном классе. С простого эксперимента высоких нот, в которые внезапно вплелись печаль, тоска и усталость. А затем вывернулись в слабую надежду. Гитара, немного струнных, немного ударных. Вот и вся песня. «Песня о плавании» внезапно оказалась гимном-напоминанием о выбранном пути. О том… что он ещё не готов сдаваться. Что искать будет тяжело. Но он всё равно пойдёт. Есть у него ещё одна песня, на самом деле, не совсем он был честен с Казуки. Та песня закончена, пусть и не до конца отшлифована. Но слишком уж она личная, слишком… раздирает на куски, даже чтобы просто закончить. А та, что он чёркал ночью под влиянием Аки… почти готова, но без слов. Пока. Как только звенит звонок, Хару хватает рюкзак, кидает Юки: — Напиши мне домашку. И улетучивается. Тот смотрит пару секунд в пустой дверной проём, с улыбкой покачивает головой и прилежно пишет страницы и номера.

***

Когда дверь за ним захлопывается, первое, что встречает Хару, — тишина. Глухая, но по-странному нежная. Она будто пряталась в мягких панелях на стенах — тех самых, про которые Хару столько читал, но ни разу не видел вживую. — А… можно потрогать? Казуки моргает и усмехается. — Только легонько. Пальцы проводят по мягкой губке, утопают и выталкиваются обратно, а голова уже поворачивается дальше, глазами впитывая новую обстановку: огромное толстое стекло, за которым панели уже другие, рифлёные и твёрдые, подвешенный с потолка микрофон с сеточкой, а перед стеклом стол с мониторами, движками и большими колонками. Казуки роется в телефоне, уперев одну руку в бок, а Хару стоит неприкаянно у стола, изредка поглядывая на мигание кнопок, и решает воспользоваться ожиданием Аки и звукорежиссёра. — Казуки-сан… — М? — А… сколько я вам должен? Палец замирает над экраном телефона. — За что? — Ну… за студию. Казуки смотрит на комнатку за стеклом секунд пять, словно пытаясь схватить смысл. Потом усмехается. — Ты правда думаешь, что я сейчас начну брать с тебя деньги? — Но… — Это студия моего друга. Максимум потом бутылку вина ему занесу, — он улыбается и складывает руки на груди. — И вообще он мне должен гораздо больше, чем стоит один вечер. — Но всё равно… Хару запинается, когда Казуки чуть склоняет голову и улыбается уже с мягким вздохом: — Когда заработаешь на музыке — угостишь меня ужином. Договорились? Невольно схватившись за лямку гитарного чехла, Хару неловко кивает, думая посмотреть потом в интернете расценки, но дверь открывается, и прочие мысли резво отпихиваются на задний план. — Аки-сан! С гитарой наперевес и в удобной повседневной одежде Аки кажется ему якорем спокойствия из какой-то другой реальности. Особенно когда улыбается. Заметив следующего за ним мужчину в очках, Хару спохватывается и выдаёт неловкое «здрасьте!», когда тот уже пожимает руку Казуки. — Такеда Коуки, — протягивает он ладонь уже Хару, и тот сдерживает желание потрясти её обеими руками. Аки идёт следующим по очереди, и Хару вновь чувствует восхищение с легкой примесью зависти: Аки-сан, конечно, из другой реальности, но в студию вписывается, будто всегда тут был — серьёзно пожимает руку, приставляет гитару к диванчику, оглядывает помещение оценивающим взглядом. — Давай сначала твои демки послушаем, — говорит Казуки, и Хару резво лезет в рюкзак. Когда из колонок начинает литься музыка, Хару вновь зависает. «Это правда моё?» Так… объёмно. Уже почти по-студийному. Он ведь слушал эти песни десятки раз. Через наушники, через маленькие динамики ноутбука. Но здесь пианино будто стоит прямо перед ним, а гитара не звучит — дышит. Звукорежиссёр чёркает заметки в блокноте, Казуки кивает в паре мест. Хару прислушивается. Думает: «А вот тут странно», «Здесь как-то искусственно», «М-м-м, гитара лучше, чем я думал». Когда три песни проиграны, Такеда-сан поворачивается и говорит скорее Казуки: — Начнём с Сакуры? Тот кивает, но смотрит на Хару и Аки, и те кивают в ответ. — Клавиши тут явно должны быть из-под руки. Акустику тоже можно сыграть, а вот барабаны просто немного поменять на другие сэмплы. Я даже знаю, на какие. — А электро? — подаёт голос Аки. — Её тут легко настроить, не будем время тратить. Казуки кивает и смотрит на Хару. Как тот смотрит на него, хлопает ресницами и будто вообще ничего не понимает. Казуки посмеивается, и Аки улыбается. Они переглядываются. — Сбацаешь нам гитару? Кивнув так, будто его попросили передать соль, Аки вжикает молнией на чехле и открывает дверь в комнату звукозаписи.

***

Хару уже не смотрит на разноцветные дорожки на одном из экранов, он смотрит на Аки в огромных наушниках, сосредоточенно бренчащего его песню. Казуки и Такеда за пультом молчат. Один не отрывает взгляда от экрана, второй — от исполнителя. Хару думает, что, если бы играл сам, налажал бы уже раз десять просто из-за нервов. — Хорошо, — нажимает кнопку связи Казуки. — Следующий дубль только последние восемь тактов. Дубли. Красный фонарь записи. Музыка в наушниках. Хару чувствует, как потеют ладони, но глаза никак не хотят отрываться от музыканта на стуле за толстым стеклом. — Теперь Хару. Словно очнувшись, Хару следит, как Аки выходит, улыбнувшись ему, ставит гитару на стойку, разминает пальцы и взглядом будто спрашивает «Ну?». И Хару дёргает ручку двери на себя с ощущением, что вот теперь точно другой мир. Аки коротко думает и заходит следом. Меняет положение микрофона, открывает крышку электронного пианино перед усевшимся Хару и, кинув на него ещё один взгляд, улыбается, протягивая наушники: — Приноровись сначала. И скажешь, как будешь готов. На нервный кивок тихо вздыхает и кладёт на плечо руку. — Не торопись. Вспомни первый раз в Сильвере. И как ты в нём играешь теперь. Хару моргает и поднимает взгляд. Подмигнув, Аки выходит, а Хару всё смотрит ему вслед и лишь затем выдыхает. Берёт аккорд. Запоминает ощущение при нажатии. Берёт ещё, а потом начинает мелодию. Просто, почти без каких-либо стараний. Останавливается, думает. Кладёт ладони на колени, выдыхает и поворачивает голову к стеклу, кивая. Казуки кивает в ответ, и красная лампочка записи зажигается. Хару думает «не торопиться» и зависает на этих словах. Потом почти усмехается, представляет Сильвер, фортепиано с потёртыми клавишами, а в зале — Юки, Казуки, Аки. Пальцы ложатся на инструмент, и незамысловатая на первый взгляд мелодия начинает бежать. Аки наблюдает, как Хару начинает покачивать головой в такт, как глаза сверкают знакомым возбуждением вперемешку с любопытством к звуку, издаваемому собственными руками. Ему даже кажется, что его губы движутся, и Аки вдруг моргает в осознании, тихонько наклоняется к Казуки и спрашивает, будут ли делать ещё дубли. Казуки почти удивлённо отзывается «конечно». — А что? И следом за взглядом Аки снова глядит на Хару. Песня заканчивается, а на его губах улыбка. — Мне кажется, он готов к вокалу. Вглядываясь в паренька за стеклом, Казуки чуть приоткрывает рот. И улыбается. — Такеда, как было? — В принципе нормально. Для песни о школе неровность так даже придаёт шарма. Я бы только начало ещё раз записал, а там можно и к вокалу перейти. — Давай до первого припева, — говорит Казуки в микрофон, и Хару показывает большой палец. Значок «идёт запись» снова загорается, и краем глаза Казуки смотрит на Аки, не отрывающего взгляда от парня за клавишами. Он переводит взгляд туда же и больше ничего не говорит.

***

— Пить хочешь? Хару всё ещё сидит за пианино, наблюдая, как зашедший к нему Аки меняет положение микрофона. — Сейчас петь будешь, — улыбается. Хару думает буквально секунду и мотает головой. — Я как раз настроился. — Я заметил, — посмеивается Аки, и Хару удивлённо приподнимает брови. — Подпевать хотелось, да? Под аккомпанемент. Довольно Аки наблюдает, как Хару чуть краснеет, кивая. — Так и надо. Всё, вставай сюда. Хару жмурится, когда на него буквально напяливают наушники и поправляют провод. — Если что, один можешь снять, чтобы лучше себя слышать. Можешь даже так сначала. Хару кивает и чуть сдвигает конструкцию на голове. А потом смотрит в стекло, и под ложечкой снова сосёт. До этого перед глазами были клавиши. Теперь — люди за пультом, Аки-сан за их спинами, а красная лампочка в углу так и норовит отвлечь. Хару глубоко вздыхает, закрывая глаза. Сердце стучит будто в этих самых наушниках. Казуки чуть хмурится и жмёт на кнопку передачи между комнатами. — Нам не нужна идеальная песня. Хару удивлённо открывает глаза. — Пой, как привык. Как ты обычно поёшь. С кивком Хару показывает большой палец. Запись начинается. А когда заканчивается, Хару даже не помнит, что и как пел. С осторожностью он смотрит за стекло. Кузуки задумчиво глядит в экран. Потом снова передаёт: — В ноты попал. Хорошо. А теперь подумай, что ты хотел этим сказать. Пару секунд Хару вообще не понимает, о чём он. А потом краснеет. Насколько он увлёкся тем «идеалом», который, его предупредили, им не нужен, настолько далеко ушёл от того, как обычно подаёт эту песню. Стоит только пальцу Казуки подняться с кнопки, как её вжимает до упора Аки. — Представь Сильвер. Или вообще ваш музыкальный кабинет в школе. И вспомни, как сейчас играл. Ощущения на кончиках пальцев. Приятное напряжение рук. Что-то разбухающее в груди, ищущее выход словами, звуком будто из лёгких. Аки улыбается, когда видит знакомый блеск в глазах. — Второй дубль, — объявляет и снова отходит туда, где до этого стоял. В наушниках бежит мелодия, и Хару прикрывает глаза и больше чувствует, чем думает: «красивая получилась». И начать в этот раз почему-то гораздо легче. Лепестки сакуры вдоль дороги к школе. Лавочка. Проходящие мимо ребята. Звенит звонок велосипеда. Кто-то бежит. Кто-то тормошит за плечо «Пойдём». И снова тишина, как когда школа закрывается на каникулы. Такая расслабленная, ностальгичная, полная надежд. Аки улыбается, когда начинает улыбаться Хару. Появляются движения рук, которые потом всё равно сцепляются в замок перед грудью, словно держа невидимую сферу. Звук ли, память ли. А Казуки переглядывается со звукорежиссёром. Тот смотрит на уровни и тихо кивает: — Вот теперь получилось. Хару дослушивает мелодию в наушниках, даже когда слова уже закончились. Потом смотрит за стекло, видит улыбки и расцветает. — Поздравляю, — говорит Казуки, когда Хару выходит и принимает бутылку воды от Аки. — Первая запись, считай, дебют. Артист. И довольный как от новогоднего подарка Хару улыбается и чуть прислоняется боком к Аки. А тот не отходит.

***

— «Tone» очень честная и берущая за душу. Я считаю, что фортепиано обязательно надо взять акустикой, а потом подрезать. И гитару нужно записать человеческую. Твою. Такеда только кивает на соображения Казуки, Хару поглядывает на Аки, а тот задумчиво смотрит на ноты. Заставляя Хару удивлённо моргнуть, когда он вдруг переводит взгляд на него. — Давай я в этот раз попробую клавиши, а ты гитару? Не то чтобы Хару сильно против, просто на сцене Сильвера они играли наоборот: Аки — гитара, а Хару — клавиши. Да и сама эта песня родилась для Хару из звонкого, но очень одинокого звучания пианино. И всё же любопытство берёт верх. — Давай. Такие знакомые ноты в чужом исполнении звучат... хорошо, просто странно. Странно, как и многое за сегодня, но именно этот отзвук почему-то напоминает Хару ту самую мелодию, что изначально была у него в голове: что-то безумно нежное и печальное. «Да, как-то так». Будто исполнитель понимает песню даже без слов, вкладывая одновременно тоску, тепло и надежду через кончики пальцев. — Мне нравится, — кивает Такеда, и Хару тоже кивает на автомате, хотя его, сидящего на диване, никто не видит. Вышедший из вокальной комнаты Аки удивлённо замечает горящие карие глаза тут же материализовавшегося рядом подростка. — Аки-сан… — почти с придыханием и вдруг выставив вперёд большой палец. — Оно. Рассмеявшись, Аки ерошит ему волосы и запускает в комнату вместо себя.

***

Когда в следующий раз Хару смотрит на время, он чуть сжимает губы и говорит, что отойдет позвонить. — А, уже семь, — спохватывается Казуки. — Тебя когда искать начинают? — Я скажу, что у Юки переночую, — неловко улыбается Хару и выскальзывает в коридор. Казуки почёсывает затылок и вдруг глядит в завибрировавший телефон. — Пиццу привезли. Такеда потягивается, будто знаменуя долгожданный перерыв, а Аки вызывается забрать доставку — подышать воздухом впервые за четыре часа. Обратно они возвращаются с Хару, четырьмя пиццами и пакетом напитков. Казуки поднимает свою стеклянную бутылку имбирного эля и предлагает тост за начало. Хару смущённо звенькает своей яблочной газировкой и чувствует боком руку Аки, лежащую рядом на диване. С песней о плавании они засаживаются ещё надолго — Хару даже не мог подумать, что Такеда-сан будет так хвалить и полировать буквально каждую ноту. Но оттого, что это его, Хару, ноты, приятно вдвойне. — Давайте ещё один дубль. … — Ещё один. … — Сначала послушаем. … — А если здесь гитару чуть иначе? … — Как вам вот тут? … — Так, кажется… всё? Казуки оглядывает присутствующих, собирает их кивки и кивает сам. Взгляд мажет по часам на стене, он моргает и смотрит внимательнее. — Одиннадцать? Хару резко оборачивается. Аки улыбается. — Хорошо поработали. Хару всё хлопает ресницами и пялится на кругляш циферблата. Аки застёгивает молнию на чехле гитары, смотрит на притихшего, замершего в своих мыслях парня и начинает упаковывать гитару уже для него. — Я всё сведу буквально дня за три, — сообщает Такеда. — Было приятно познакомиться, а поработать особенно. Аки снова жмёт жилистую руку звукорижессёра, Хару отмирает и делает то же самое, кланяясь, пока за ними не закрывается дверь. — Ну, до связи, — машет рукой Казуки и отправляется спокойным шагом по ночным улицам не спящего Токио, покуда парни смотрят на его исчезающую за углом спину. Хару наконец подносит к глазам телефон. Сообщение от Юки пришло аж два часа назад: «Ну и как прошло?». Улыбнувшись, Хару печатает: «Невообразимо. Потом расскажу». И ещё какое-то время лыбится в телефон. Потом замирает. Ещё раз смотрит на время. Отчаянно копается в памяти, сначала своей, потом телефона, и не может найти там фразу «я у тебя сегодня ночую». — Ты чего? Аки всё ещё топчется где-то сбоку. Обречённо Хару поворачивает к нему голову. — Я же сказал своим, что у Юки переночую. — Угу. — А самому Юки не сказал. Они смотрят друг на друга пару секунд. — А уже почти полночь, — добавляет и снова молчит. Потому что, а что тут ещё скажешь? Звонить Юки сейчас с заявлением «я к тебе на ночь завалюсь» уже слишком поздно. Родители Юки наверняка уже в кроватях. Да и сам он видит десятый сон, раз сообщение даже не прочитано. — Пошли ко мне. Хару моргает. Чуть склоняет голову набок: померещилось, что ли? — Я в двух остановках живу, — уточняет Аки. И смотрит вопросительно. И Хару смотрит. И они стоят так друг напротив друга, пока Аки не вздыхает, начиная движение в сторону станции, а Хару краснеет и бежит следом.