Кто ж мог знать...

Андреа вернулась домой позже обычного — задержали отчёты по делу, которое она закрывала уже третью неделю. Сбросила туфли у порога, повесила пиджак на спинку стула, прошла на кухню. — Леди, я дома. — голос был усталым, но тёплым. Обычно кошка встречала её у двери. Не потому что скучала — Леди не скучала по людям, Леди снисходила до встречи, потому что знала: Андреа принесла что-то вкусное. Или хотя бы откроет консервы. Сегодня встречающей кошки не было. Андреа остановилась. — Леди? Тишина. Только холодильник гудел и где-то на улице сигналила машина. Андреа прошла в гостиную. Леди сидела на подоконнике — там, где любила, на старом пледe, который Митя притащил из общежития и который Леди немедленно присвоила. Но поза была странной. Не расслабленной, не кошачьей пластичной, а какой-то сжатой, будто кошке было больно сидеть прямо. — Кис-кис, — позвала Андреа, подходя ближе. Леди не пошевелилась. Только уши чуть дёрнулись — знак, что она слышит, но игнорирует. Андреа протянула руку, погладила рыжую голову. Шерсть была тусклой. Обычно лоснящаяся, рыжая как новая монета, сейчас выглядела сухой и взъерошенной. Леди не прижалась к ладони, как делала обычно — снисходительно позволяя себя гладить. Она просто сидела, глядя в окно пустыми глазами. — Ты не ела? — спросила Андреа, хотя миска с утренним кормом стояла почти полной. Леди, которая за десять минут могла вылизать миску до блеска и требовала добавки. Она опустилась на корточки, заглянула кошке в морду. Нос был сухим и тёплым. Глаза — мутноватыми, с третьим веком, чуть припухшим. — Леди, — голос Андреа изменился. В нём появилась та нота, которая возникала только в двух случаях: на допросе, когда она чувствовала ложь, и когда боялась. Сейчас было второе. Кошка вдруг издала звук — не мяуканье, а скорее тихий, жалобный всхлип. И её вырвало. Небольшой лужицей желтоватой пены прямо на подоконник. Андреа замерла на секунду, а потом действовала. Набрала номер ветеринара. Пальцы скользили по экрану, но голос был ровным — выучка брала своё. — Алло, это срочно. Моя кошка, двенадцать лет, не ест, вялая, её вырвало. Да, я везу. Через пятнадцать минут. Она завернула Леди в плед — кошка не сопротивлялась, не пыталась вырваться, не выпустила когти. Это было самым страшным. Леди всегда сопротивлялась. Леди всегда выпускала когти. Такси Андреа вызвала уже в коридоре, натягивая куртку на плечи. — Держись, — сказала она тихо, прижимая к груди тёплый, неестественно лёгкий комок. — Держись, пожалуйста. --- Андреа сидела в пластиковом кресле, глядя на белую дверь, за которой только что скрылась Леди. Врач — молодой парень в очках, с добрым, но усталым лицом — вышел через двадцать минут, держа в руках планшет. — Панкреатит, — сказал он. — Обезвоживание серьёзное. Поджелудочная воспалена. Мы поставим капельницу, возьмём анализы. Если динамика будет положительной, через два-три дня заберёте домой. Если нет… Он не договорил. Андреа кивнула. Внутри всё сжалось в тугой узел. — Делайте всё необходимое. Врач ушёл. Андреа осталась одна в коридоре с запахом дезинфекции и тихим, надрывным мяуканьем из закрытых палат. Она не плакала. Она вообще редко плакала — последний раз, кажется, когда Дмитрию сделали операцию в пять лет. Но сейчас к горлу подступал ком, и она просто сидела, глядя в одну точку, и дышала. Телефон завибрировал. Миранда: Ты где? Я приехала, а тебя нет. И кошки нет. Это странно. Андреа сглотнула. Андреа: В клинике. Леди. Панкреатит. Ответ пришёл через три секунды. Не сообщение — звонок. — Какая клиника? — голос Миранды был ровным, но Андреа слышала под этой ровностью сталь. Миранда не паниковала. Миранда собирала информацию. — «Котонавты» на Семьдесят пятой. — Я буду через двадцать минут. — Миранда, не нужно, я сама… — Через двадцать минут, Андреа. — Короткие гудки. Андреа убрала телефон. И наконец позволила себе выдохнуть — не как агент, не как мать, не как партнёр. А как женщина, у которой болит сердце за рыжую наглую кошку, которая пришла к ней котёнком двенадцать лет назад и с тех пор считала себя главной в доме. --- В чёрном пальто поверх пижамы — потому что не стала переодеваться, потому что каждая секунда имела значение. Короткие серебристо-русые волосы были чуть взлохмачены — она спала, когда пришло сообщение. На лице — ни грамма макияжа, и это делало её… не Мирандой Пристли. А просто Мирандой. Уставшей. Встревоженной. Человечной. — Где она? — спросила Миранда, даже не поздоровавшись. — В стационаре. Капельницы. Врач сказал, что если бы мы приехали на день позже… Андреа не договорила. Миранда села рядом, взяла её за руку. Крепко. Так, что побелели костяшки. — Она сильная, — сказала Миранда. — Как и её хозяйка. Андреа посмотрела на неё. На эту женщину, которая приехала в клинику в пижаме под пальто, потому что кошка её любимой могла умереть. — Спасибо, — тихо сказала Андреа. — Не за что. — За то, что приехала. Миранда сжала её пальцы и не отпускала. — Расскажи мне про детей, — вдруг сказала Миранда. — Где они сейчас? Андреа удивилась смене темы, но ответила — голос всё ещё был хриплым от непролитых слёз. — Митя с Калебом в Лондоне. Калеб защищает диссертацию через месяц. Митя работает над каким-то проектом, не говорит, каким — хочет устроить сюрприз. — Она помолчала. — Они прилетают через две недели. — Хорошо, — кивнула Миранда. — Значит, Леди должна выздороветь к их приезду. — Ты не можешь это контролировать. — Я могу создать условия, в которых она выздоровеет. Андреа почти улыбнулась. — А твои? — Кэролайн на подготовительных курсах в Йель. Водит компанию с мальчиком, которого я не одобряю, но она считает, что я просто придираюсь. — Миранда помолчала. — Я действительно придираюсь. Он носит розовые кроссовки с деловым костюмом. — Это преступление? — Это отсутствие вкуса. Что хуже. Андреа позволила себе слабую улыбку. — А Кэссиди? — Кэссиди в Лос-Анджелесе. На стажировке на киностудии. Она звонит каждый вечер и жалуется, что продюсеры не понимают её гениальности. — Миранда вздохнула. — Я подозреваю, что она права. Продюсеры редко что-то понимают. — Ты скучаешь по ним. Утверждение, не вопрос. — Да, — сказала Миранда. И это простое слово прозвучало тяжелее любого признания. — Дом слишком тихий. Даже Патриция, когда была жива, не заполняла эту тишину. Андреа повернулась к ней. — Расскажи о Патриции. Миранда помолчала. Её пальцы всё ещё гладили тыльную сторону ладони Андреа — автоматически, успокаивающе. — Сенбернар, — сказала Миранда. — Я взяла её, когда девочкам было по пять лет. Они просили собаку, я ненавидела собак. Но Патриция… она была особенной. Огромная, лохматая, с вечно мокрым носом и чувством собственного достоинства, которое я уважала. — Она слушалась команд? — Только тех, которые сама придумывала. — В голосе Миранды появилась теплота, почти нежность. — Она спала в моём кабинете, когда я работала по ночам. Клала голову мне на колени и смотрела так, будто говорила: «Ты слишком много работаешь, идиотка». — Она тебя защищала? — Она пыталась защитить меня от почтальона. Представляешь? Сто килограммов любви и утробного рычания против бедного парня с повестками. Андреа улыбнулась. — Как она умерла? — Старость. — Миранда посмотрела в потолок. — Ей было тринадцать. Ветеринар сказал, что для сенбернара это много. Я сидела с ней в ту ночь. Держала за лапу. Она смотрела на меня до последнего. — Ты плакала? — Я не плачу. — Миранда. Пауза. — Плакала, — тихо сказала Миранда. — Долго. Так, что на следующий день не могла выйти на работу. Эмили разослала слух, что у меня грипп. — А правда? — Правда была в том, что я потеряла друга. Самого верного из всех, кто у меня был. Андреа сжала её руку. — Ты не потеряешь Леди. — Откуда ты знаешь? — Потому что она упрямая, как ты. И потому что я не позволю. Миранда посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты говоришь как владелица кошки. — Я говорю как человек, который тебя любит. И который знает, что Леди ещё не сказала своего последнего слова. — Она вообще много говорит? — Она мяукает только когда требует еду или хочет, чтобы кто-то знал, что она недовольна. Это примерно двадцать три часа в сутки. Миранда почти улыбнулась. — Мы с ней поладим. — Вы уже поладили. Она просто пока этого не признала. Они сидели в пластиковых креслах под люминесцентными лампами, держась за руки, и ждали. Ждали новостей о маленькой рыжей кошке, которая понятия не имела, как сильно её любят. --- Врач вышел снова. На этот раз — с планшетом, но выражение лица было мягче. — Стабилизировали. Кризис миновал. Капельница работает, анализы завтра утром. Она будет в порядке. Андреа выдохнула так, будто не дышала весь час. — Можно её увидеть? — Пять минут. Она слабая, но уже мурлычет. Это хороший знак. Леди лежала в прозрачном боксе на мягкой лежанке. На лапе — катетер, замотанный бинтом. Глаза полузакрыты, но когда Андреа приблизилась, кошка приоткрыла их и издала тихий, хриплый звук — не мяуканье, скорее вздох облегчения. — Привет, старая, — прошептала Андреа, просовывая руку через отверстие в боксе. — Ты меня напугала. Леди потянулась носом к её пальцам. Не облизала — сил не было, — но прижалась щекой. Миранда стояла сзади, заглядывая через плечо Андреа. — Она маленькая, — сказала Миранда. — Я забыла, какие они маленькие. Патриция была… огромной. — Леди весила когда-то пять килограммов. Сейчас, наверное, три. — Я куплю ей лосось. — Она не ест лосось. — Все кошки едят лосось. — Леди — не все кошки. — Тогда что она ест? — Курицу. И только грудку. И только если нарезана мелкими кубиками. И только если комнатной температуры. Миранда посмотрела на Леди с новым выражением — почти профессиональным уважением. — Она знает себе цену. — Она тебя этому научит. Леди закрыла глаза и замурлыкала — слабо, прерывисто, но отчётливо. — Она мурлычет, — сказала Миранда шёпотом. — Она знает, что мы здесь. — Откуда? — Кошки чувствуют. Не так, как собаки. Не преданностью. А… знанием. Что ты свой. Миранда медленно протянула руку, коснулась рыжей шерсти через отверстие в боксе. Леди не отстранилась. — Я свой, — повторила Миранда. Это прозвучало как вопрос. — Да, — сказала Андреа. — Свой. Они стояли вдвоём перед прозрачным боксом, и Леди, маленькая, худая, с капельницей в лапе, мурлыкала — потому что знала, что её любят. Даже эта странная женщина с короткими волосами, которая, наверное, гладила только огромных собак и понятия не имела, как правильно обращаться с кошками. Но училась.