Призрачный остров

      Рэндольф вошёл в дом на Феттер-Лейн с чувством глубокого облегчения и криком:       – Есть кто дома?       – Тут! – крикнул Сэм из гостиной.       Рэндольф бросил свою мокрую шляпу и пальто на вешалку и, войдя, увидел троих своих приятелей, которые удобно расположились в комнате, они все сидели, задрав ноги, выглядя отвратительно согревшимися и расслабленными.       – Надеюсь, вы, праздные свиньи, знаете, что на улице дождь, – сказал он, падая в кресло. – Боже, как я устал. Кто-нибудь, налейте мне выпить.       – Налей сам, – сказал Сэм, но протянул длинную руку за бутылкой виски и передал её.       – Имейте совесть, я весь день был на ногах. Инцидент в Пекхэме. Пекхэм, – с отвращением повторил Рэндольф.       – Что не так с Пекхэмом? – требовательно спросил Айзекс.       – Это не Белгравия и не Сент-Джеймс, – сказал Сэм. – Ты ужасный сноб, Рэндольф.       – Я стараюсь. Что конкретно было не так с Пекхэмом, так это труп, который явно не мог спокойно лежать мёртвым, и это уже второй случай на этой неделе. Что за чёртов день.       Сэм застонал.       – Ты нашёл причину?       – Нашёл, разобрался с ней, – твердо сказал Рэндольф. У него не было желания заново переживать свой тяжкий день в деталях. – Ты что, свинтус, действительно собираешься заставить меня встать за стаканом?       Айзекс взял стакан с полки рядом со своим стулом и швырнул его. Рэндольф поймал тяжёлый бокал скорее по счастливой случайности, чем по причине ловкости, и одарил его свирепым взглядом вместо благодарности, затем налил себе щедрую порцию и залпом опрокинул половину.       Жжение от алкоголя в горле было настолько ободряющим, что он поймал себя на том, что продумывает про себя шутку про вину и алкоголь. У него не хватило интеллектуальной энергии, чтобы её доработать, вместо этого он секунду пытался вспомнить фразу, прежде чем вспомнил тот абсурдный разговор несколько дней назад с неким Лэзенби в поезде.       Если бы только больше в его работе было задействовано жилистых, загорелых, чувствительных мужчин, а не людей, которым не хватало элементарной порядочности, чтобы умереть достойно. Он допил оставшееся виски, долил в свой стакан и спросил:       – Ну, как прошёл день у всех остальных?       Барни скорчил гримасу, ещё больше став похожим на ученика частной школы, чем обычно.       – Ых. Ну, мы с Айзексом поехали в Смитфилд, как ты и просил.       – Так, вы съездили. Что-то нашли?       Вместо ответа Барни махнул рукой в сторону бутылки виски, Айзекс встал, чтобы забрать её. Рэндольф приподнял бровь.       – Продолжай, расскажи нам. Если только ты не хочешь непривычно снисходительно дать нам понять, что ты видел ужасы, подобных которым не может вынести ни один смертный.       – Не-а, – сказал Айзекс. – Это было в среду.       Барни ухмыльнулся.       – Вроде того. Нет, сегодняшний день вовсе не был неоправданно ужасным. Просто... – он почесал тыльную сторону ладони – лёгкий бессознательный жест, который привлёк острый взгляд Айзекса. – Ну, это было неудобно. Это довольно неприятное ощущение витало в воздухе. Итак, мы осмотрелись, задали несколько вопросов, и, э-э-э...       – Оказывается, проблема была на Кок-Лейн, – Айзекс закончил предложение Барни за него, как он часто делал. Два разума делили мысли, попеременно выражая их на цивилизованном английском Итона и Сандхерста или скрипучем кокни. – Стук и царапанье. Которые...       – Дело в том, что мы готовы поклясться, что это был Призрак с Кок-Лейн, – заключил Барни. – И я знаю, ты скажешь, что это невозможно.       – Ну, да, это так, – сказал Сэм. – Призрак с Кок-Лейн был фальшивкой. В нём не было ничего особенного.       – Я должен сказать, учитывая состояние этого города, полного призраков, нужен особый дар, чтобы потратить день на одно из немногих проявлений, которого не существует, – добавил Рэндольф, придав своему тону как можно больше язвительности. У него была трудная неделя.       – Да, мы знаем, что это была фальшивка, – сказал Барни. – Теперь оно настоящее.       – О Боже, – сказал Сэм. – Ты уверен?       У Айзекса были тёмные глаза, в лучшие времена сильно прикрытые веками, в моменты раздражения они сужались до щёлочек.       – Не хочу сказать, что мы такие эксперты, как вы, джентльмены, но мы играем в эту игру больше пяти минут.       – Мы уверены, – Барни отпил глоток виски. – Чертовски неприятные ощущения. Злоба, обвинения, чувство растущего дискомфорта и недоверия среди соседей...       – Может ли это быть genius loci*? – спросил Рэндольф.       Все трое его приятелей выглядели озадаченными. Барни немного помнил латынь благодаря своему дорогому образованию, но обладал лишь самыми незначительными, обрывочными знаниями о таинственном, Сэм знал о теории и практике охоты за привидениями больше, чем кто-либо из тех, кого Рэндольф когда-либо встречал, но едва ли переступал порог школы, Айзекс не имел ни формального, ни оккультного образования.       – Плебеи, – сказал им всем Рэндольф. – Genius loci, дух места. Одно из тех проявлений, которые возникают из окружающей атмосферы. Духовное эхо.       – О, да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Айзекс. – Нет.       – Определённо нет, – добавил Барни. – Это сущность.       Сэм закрыл глаза.       – Прекрасно. Вы избавились от неё?       Солдаты переглянулись.       – Что ж, она свалила, – сказал Айзекс. – Я не могу уверенно сказать, что избавились.       – Да, согласен. Ощущение было какое-то липкое, и ты знаешь, это не наша область.       – Фух, – Сэм потёр лоб. – Рэндольф, у тебя найдется время взглянуть завтра? Я весь день буду занят с Сиреной Фан, а это звучит как-то неправильно.       – Это мой долг, дорогой друг, – сказал Рэндольф с драматической мрачностью. Сэм не потрудился даже небрежно улыбнуться, что было необычно. – Тебя что-то беспокоит, что угодно?       – О, ну ты знаешь. Сегодня снова приходили из Уайтхолла.       – Придурки, – пробормотал Айзекс. – Ты сказал им пойти нахер, верно?       Если и был какой-то принцип, объединявший их маленькую группу, так это отказ выполнять государственную работу. Безупречно порядочный Барни, несомненно, убил бы, прежде чем позволил бюрократам снова наложить свои мягкие, безответственные лапы на Айзекса, в то время как Сэм, чья семья была разрушена Войной, относился к британскому государству со всей ненавистью, на которую была способна его жизнерадостная натура. Теперь он выглядел довольно бескомпромиссным.       – Конечно. Но они были очень настойчивы. Угрожали суровыми штрафными санкциями.       – Я могу сказать им, где они могут применить свои суровые штрафные санкции, если хотите, – прорычал Айзекс.       – Уже сказал. Они не слушают. Теневое министерство хотело бы, чтобы мы знали, что пришло время выступить единым фронтом.       – Ничто не наполняет моё сердце большим оптимизмом, чем создание Фронта британскими правящими классами, – сказал Рэндольф. – В прошлый раз же было так весело.       Айзекс захихикал, Барни понял шутку секундой позже и фыркнул. Сэм не засмеялся.       – Кажется, там что-то происходит, джентльмены. Сэр Ранджит стареет, я слышал, что ребята помоложе пытаются выгнать его с работы. Ожидаются всяческие политические перевороты и манёвры, и я не сомневаюсь, что они будут искать пешек для игры. Я бы не стал беспокоиться только из-за этого, но сегодня я получил письмо. От Джо.       Все трое остальных выпрямились. Рэндольф никогда не встречался с Джо, приёмным родственником Сэма и самым талантливым прорицателем, которого Англия произвела на свет за столетие, но он слышал немало, в том числе о том, что Джо, как и многие величайшие провидцы, не был ни мужчиной, ни женщиной в общепринятом смысле этого слова, и к нему следует применять особое местоимение. Джо и Британия расстались окончательно перед Войной, скрывшись в неизвестном месте за границей, вместо того чтобы позволить использовать свои уникальные пророческие способности в качестве грозного оружия. Возвращения не планировалось, сказывалась угроза задержания, а Сэм не мог навещать, опасаясь слежки, даже письма должны были проходить сложную систему отправления до востребования. Если пришло письмо, значит, что-то случилось.       – И что в письме? – спросил Рэндольф.       – Как дела? – спросил Барни, который старался быть сочувствующим. – Хорошо, я надеюсь?       Сэм скорчил гримасу.       – Я думаю хорошо, но есть причины для беспокойства. Там про видения. Не очень конкретные, но если бы это не было важно, то этого не было бы в письме, – он достал из кармана бумагу. – Тут написано, что трудно судить о том, что имеет связь. Вуаль такая тонкая и разорвана в клочья в слишком многих местах. Я должен передать вам вот что: никакой знак не укажет вам пути, никакое оружие не спасёт вас, дурак и подлец могут сделать то, чего не смог бы император, а непросвещённый человек принесёт свет.       Последовала уважительная пауза, которую прервал Айзекс:       – Ты как?..       – Без понятия, – сказал Сэм. – В конце концов, так или иначе, это будет иметь смысл, но, как любил говорить дядя Роберт, самое сложное – понять, что это значит, пока это ещё полезно. У него это ужасно хорошо получалось, но тогда он мог разгадать кроссворд из «Таймс» перед завтраком. Я не думаю, что кто-нибудь из вас...       – Кажется, однажды, в 1920 году я угадал четыре по горизонтали. Давай повторю? – Барни повторил слова Сэма. – Никакой знак не укажет вам пути никакое оружие не спасёт вас, дурак и подлец могут сделать то, чего не смог бы император, а непросвещённый человек принесёт свет. Хм. Есть идеи?       – Очевидная, – сказал Рэндольф. – Мы знаем, чего не мог сделать император или, по крайней мере, кайзер в 1918 году.       Наступила неприятная пауза, пока остальные обдумывали это.       – Гм, – сказал Барни. – Сэм, старина, как ты думаешь, могут иметься в виду такие... крупные дела?       – Если ты имеешь в виду, что только что мы услышали предсказание падения империи, то я понятия не имею.       – Можем мы спросить?       – Ответа нет, ничего не известно. От нас ничего не скрывают намеренно, поверьте мне. Если бы можно было написать: Остерегайся парня по имени Смит, который собирается залезть тебе в карман на следующей неделе, не говоря уже о том, что монархия падёт, то так бы и было написано, – Сэм слегка ощетинился, как делал всегда при любом пренебрежении к своему любимому приёмному родственнику.       – Без сомнения, – сказал Рэндольф. – Недавно я имел дело с тарабарщиной этой Сауткотт, Джо по сравнению с ней – чудо ясности, и, по крайней мере, в этих пророчествах нет обязательной рифмы.       – Ты не сказал, что там произошло, – вставил Сэм. – В деле Сауткотт.       – С деревом или со шкатулкой?       – И тем и тем.       – Ничего.       Сэм шумно выдохнул.       – Не мог бы ты немного постараться, пожалуйста?       Рэндольф пожал плечами.       – Дерево Сауткотт сгорело. Я не знаю почему. Миссис Дентон, которая хранит шкатулку Сауткотт, сообщила, что она стала очень горячей на ощупь, но застёжка выдержала. Я не знаю почему. Это поможет?       – Рэндольф...       – На самом деле нет смысла спрашивать меня, это была область тёти Клотид. Все, что я когда-либо знал о проклятом ящике – это то, как важно не открывать его без присутствия по крайней мере двух дюжин святых отцов на случай, если это спровоцирует национальную катастрофу.       – Я думал, это должно было спасти нас всех.       – Боже, ты такой оптимист, – сказал Рэндольф. – На этой ноте, возвращаясь к нашему предыдущему разговору, проблема на Кок-Лейн предполагает человеческую деятельность, или дело может быть в состоянии вуали?       – Давай ещё разок? – немного безнадёжно попросил Барни.       Рэндольф вздохнул.       – Тогда с самого начала. Когда-то давным-давно границы между этим миром и тем, что лежит вовне, были достаточно прочными, чтобы можно было пользоваться магическим кристаллом, не боясь, что что-то вырвет тебе глаз.       Барни пристально посмотрел на него.       – Это нам уже известно, спасибо.       Рэндольф старался не сердиться на невежество Барни и Айзекса, хоть и получалось так себе. Солдаты были втянуты в эту игру не по своей воле и пережили своё внезапное знакомство со сверхъестественным миром, не впадая в ужас и безумие, очевидно, потому что думали об этом как можно меньше. Он никогда не знал двух людей, менее склонных к самоанализу или учёбе, они просто делали то, что должны были. Это работало настолько хорошо, насколько вообще было возможно в их ситуации, но означало, что они были в основном бесполезны и несколько утомительны, когда дело доходило до теоретической дискуссии.       – Ну, в этом суть дела, – сказал Сэм. – До Войны было трудно пробиться в любом направлении. Появление сущности — ну, до Войны этого бы не произошло без огромных усилий с чьей-то стороны, чтобы пригласить её. И, возможно, именно это произошло сейчас. Но вуаль разорвана в клочья, а Кок-Лейн – любопытное местечко, и нам с Рэндольфом интересно, возникло ли что-то без призыва. Я не могу сказать, что это невозможно. И это было бы тревожно, – заключил он с восхитительной сдержанностью.       Барни неопределенно пожал плечами, за ним повторил Айзекс. Сэм откинулся на спинку стула.       – Если повезёт, это просто кто-то валяет дурака, но я бы хотел, чтобы ты взглянул, Рэндольф. У тебя будет больше шансов, чем у меня, определить, что что-то серьёзно не так.       – Я польщен, что ты так думаешь, – сказал Рэндольф почти искренне. Сэм был воспитан действующим охотником за привидениями, а не чародеем, но он быстро учился. – К сожалению, определение неправильного в наши дни меняется так быстро, что я едва успеваю за ним.       Сэм поморщился.       – Ну. Всё уже не так, как было раньше.       – Слишком верно, – пробормотал Барни.       Прошло семь лет с тех пор, как закончилась Война и Война Вовне. Это был слишком короткий срок, чтобы воспоминания утратили свою остроту, вполне достаточный для того, чтобы мир перевернулся с ног на голову. Старые семьи, чьи сыновья погибли во Фландрии, продали свои величественные дома военным спекулянтам, земля была усеяна наполовину вымершими деревнями, где не осталось мужчин, а молодые женщины ушли, города и поселки были полны голодных безработных, империя, охватившая целую четверть земли, начинала меньше походить на незыблемую твердыню, и больше на раздутую гордыню, которую настигла неумолимая судьба. И вуаль между этим миром и другим, неоднократно прорезанная и сожженная Великими Призывами Войны Вовне, медленно, неумолимо разрывалась.       Не все признавали это. Некоторые верили, что ущерб, нанесённый человечеством, исправится сам собой. Но Рэндольф потерял на Войне почти всех родственников, коллег по работе и учителей, которых он когда-либо знал, точно так же, как Сэм потерял всю свою семью, а Барни и Айзекс, чёрт возьми, чуть не потеряли свои души. Он больше не был готов верить, что всё сложится к лучшему.       – Ладно, шаг за шагом, – бодро сказал он. – Никакой знак не укажет вам пути, а? Какое счастье, что я уже знаю дорогу на Кок-Лейн, при таких обстоятельствах я бы очень нервничал, сверяясь со Справочным атласом Бартоломью**.       ***       Он пошёл на следующий день. Кок-Лейн был ничем не примечательным переулком рядом с большим мясным рынком Смитфилда, печально известным только мошенничеством прошлого века. Рэндольф чувствовал, что в улице с таким восхитительным названием не хватает подвоха, конечно, там следовало быть уверенным, что столкнёшься с юным разносчиком телеграмм или бравым гвардейцем.       Не то чтобы у него хватало на это сил. Ему скорее нравилось, как это было с ним на войне: случайные встречи, когда у кого-то были время и желание, на которые власти закрывали глаза, потому что оккультистов было недостаточно, чтобы тратить их на мелочную мораль, никаких утомительных обязательств после этого, поскольку были более важные дела, и в любом случае половина мужчин, которых он трахал, возвращалась к жёнам или возлюбленным. У него больше не было сил петлять по темным переулкам, не говоря уже об утомительной беседе с подмигиваниями и кивками для выяснения общих склонностей. Он слишком часто оказывался на краю гибели за свою страну, если эта страна была так благодарна, как утверждала, она могла продемонстрировать это, оставив его в покое.       Ему сказали, что ситуация меняется. Новое поколение «золотой молодёжи», которое тошнотворно называли «Светлыми молодыми умами», вовсю выставляло напоказ свою неординарность.       – Дорогой, да там ступить некуда из-за гомосексуалистов! – говорил о каком-то клубе на Пиккадилли один из его светских знакомых.       Рад за них, подумал он. Это звучало как обстановка, в которой красивый, пресыщенный хищник из высшего общества мог бы прекрасно поживиться невинными личиками к удовольствию всех заинтересованных сторон, если бы только его война закончилась тогда, когда закончились все остальные. Если бы он был таким же, как другие мужчины его класса, которым нечем было заняться, кроме как развлекаться, если бы он не был так чертовски занят призраками.       Если бы он не старел. Рэндольф, которому было тридцать пять, предпочёл не развивать эту мысль.       Он не был до конца уверен, почему вообще подумал об этом, за исключением, возможно, тех встреч на прошлой неделе с человеком по имени Лэзенби. Он позволил себе поразмыслить над этим, направляясь вверх по Фаррингдон-Стрит, поскольку праздные мысли помогали высвободить его менее обычные чувства.       Сол Лэзенби, который выглядел как обычный прохожий, когда загорелось то чертово дерево, а Рэндольф не успел увидеть, что произошло. Прорицатель, которого они использовали, раздражительный владелец зоомагазина в Брикстоне, прислал серию неистовых, но бессвязных телеграмм, и к тому времени, когда Рэндольф понял, что Дубу Сауткотт что-то угрожает, у него было очень мало времени, чтобы добраться туда.       Рэндольф немедленно позвонил миссис Дентон, семья которой охраняла шкатулку Сауткотт, чтобы убедиться в её сохранности и попросить проявить бдительность. Два дня спустя она перезвонила и сказала, что некий майор Пибоди просил разрешения навестить её, и вежливо уточнила, может ли Рэндольф взглянуть. Итак, он взглянул и увидел: Сола Лэзенби, невинного свидетеля сожжения дерева Сауткотт, невинно сидящего в вагоне поезда на пути, чтобы навестить шкатулку Сауткотт.       Дело в том, что это могло ничего не значить. Дентоны очень внимательно следили за посетителями и не сообщали о каких-либо попытках открыть, украсть или повредить шкатулку. Пибоди был явным идиотом, его голова была набита непродуманными мистическими представлениями и теориями. Если Лэзенби оказался в Оук-Хилл-парке случайно, было вполне разумно, что его работодатель, охотящийся за единорогами, проследил бы за связью со Сауткотт.       Если бы. Потому что Рэндольф до сих пор не знал, отчего загорелось дерево, и ему не совсем понравилось ощущение, которое он испытал от Лэзенби. Там было что-то неестественное, что-то не так. Конечно, это могло быть чисто личным: Лэзенби принадлежал к солидному респектабельному среднему классу и, без сомнения, интересовался мужчинами, и Рэндольф знал, хотя бы по наблюдениям, какой страх и стыд могли навалиться на него. Если достаточно долго убеждать человека в том, что он неправ, он начнёт соответствовать. Возможно, Лэзенби был просто ненавидящим себя педиком, работающим на идиота, и больше ничего говорить не нужно. Возможно, Рэндольфу следует разыскать его и подбодрить. Это чувствительное, загорелое лицо, этот осторожный и голодный взгляд, затаённые огоньки в его тёмных, несчастных глазах – о, он готов был поспорить, что мистер Лэзенби отплатил бы мужчине за его усилия, если бы у него был хоть малейший шанс.       Рэндольф обошёл поворот Сноу-Хилл в приятной задумчивости, представляя, что могло бы потребоваться, чтобы уговорить интригующего Лэзенби сойти с поезда и обогнуть станцию сзади, добрался до правого поворота на Кок-Лейн и почувствовал, как чьё-то присутствие ударило его, как горячее влажное полотенце в бане, с такой силой, что он отпрянул.       Он сжал зубы и весь свой разум против этого, мгновенно заняв оборонительную позицию. Чьё-то присутствие пока не нападало на него, но оно нависло над улицей, как жаба, и он был не единственным, кто это почувствовал. Люди переходили дорогу без видимой причины, удаляясь. Он чувствовал, как оно царапается, крошечный крючок, который превратится в пытку раньше, чем можно было подумать.       Это не было похоже на дух места. Это была зловредная тварь, которая казалась злобной и древней, как будто она нависала над улицей целую вечность, а шесть месяцев назад её здесь вообще не было. Это было плохо.       Кок-Лейн был почти безлюден, большинство людей на нём спешили уйти, только пара мужчин стояла и спорила. Этого и следовало ожидать, всё молоко, несомненно, тоже испортилось бы. Это было своего рода влияние, своего рода накопившаяся безумная мелочность, которая понемногу истощала души.       Он направился по Кок-Лейн, воздух обжигал его губы и ноздри, и когда он приблизился к спорящей паре, высокому худощавому молодому и низенькому толстому мужчине постарше, он громко сказал:       – О Боже, неужели?       Сол Лэзенби обернулся с выражением нескрываемого смятения, которое могло бы показаться забавным, если бы Рэндольф не был чертовски взбешён.       – Какого хрена вы преследуете нас?       – Я преследую неприятности, – сказал Рэндольф. – И вот вы здесь. Какое совпадение. Вы это натворили?       – Что натворили? – требовательно спросил Лэзенби.       – О, это джентльмен из поезда, – сказал майор Пибоди с таким видом, будто его осенило. – Торговец портвейном. Я как раз хотел вас спросить...       – Хватит прикидываться шутом, – сказал Рэндольф. – Что вы здесь делаете?       – Это не ваше собачье дело, и я советую вам следить за своими манерами, – сказал Лэзенби, когда майор Пибоди захлебнулся. – Это общественная улица, и мы вас не приглашали.       – Но я приглашаю вас уйти.       Рэндольф почувствовал, как у него мурашки побежали по коже. Неприятные замечания вертелись у него на языке, и он чувствовал ещё меньше угрызений совести, чем обычно, высказывая их.       Да чёрт возьми.       – Убирайтесь, – рявкнул он. – Проваливайте отсюда, живо.       — Я понятия не имею... – раздражённо начал майор Пибоди.       У Рэндольфа не было времени на споры. Эта сила, нечто, что заняло место Призрака Кок-Лейн в сознании людей, кружилась вокруг с тех пор, как он ступил на улицу, и она начинала замечать его. Он чувствовал, как она прощупывает, проталкивается к его разуму в последние несколько секунд, а теперь ощутил оглушительное давление, как волны, откатывающие от берега перед приливом, которое говорило ему, что что-то готовится нанести удар.       Если эта пара идиотов были гражданскими лицами, он нёс ответственность за обеспечение их безопасности. Если они были в курсе, они могли позаботиться о себе сами или принять на себя последствия. Рэндольф очень сильно чувствовал, что хотел бы видеть, как они оба умрут, и именно сила этого чувства предупредила его о нападении.       – Приготовьтесь, – сказал он, схватив обоих мужчин за руки, и прошипел Первую Строку Ритуала Сааамааа, когда сущность явилась.       Это была злоба, чистая ярость, без мотива, объекта или причины. Рэндольф почувствовал, как она захлестнула его, несмотря на защиту Первой Строки, стеснив грудь и сжав горло от ненависти. Он увидел это на круглом лице Пибоди, искажённом жестокой пародией на его дружелюбно-идиотские черты, и на Лэзенби, его губы растянулись, глаза сузились, превратившись в звериную маску, и он знал, что сам выглядит примерно так же.       Эта штука была чертовски сильной. Он повторил Первую Строку, вкладывая в неё больше себя, и, поскольку он не мог использовать свои руки, не отпуская проклятых дураков, которых защищал, он нацарапал знак на тротуаре носком ботинка. Раз, другой, третий, и защита ожила, вспыхнув вокруг него голубым огнём.       Конечно, не для несведущего взгляда Лэзенби или Пибоди. Пибоди выглядел озадаченным, Лэзенби – откровенно встревоженным, и даже когда Рэндольф заметил, как ненависть на его лице сменилась озабоченностью, он попытался вырвать руку. Это было всё, что Рэндольф мог сделать, чтобы сохранить самообладание.       — Пустите! — взвизгнул Лэзенби.       — С удовольствием, — прохрипел Рэндольф. — Я отпускаю, вы бегите. Поняли? Вы бегите до конца этой улицы и не останавливаетесь, пока не окажетесь вне линии огня, и что бы вы ни делали, чёрт возьми, заканчивайте с этим. Ещё раз встанете у меня на пути, и я заставлю вас пожалеть. Уходите сейчас, и никто не пострадает. Ясно?       Брови Лэзенби сошлись на переносице. Он поколебался, очевидно, его осенила какая-то мысль, а затем заговорил гораздо спокойнее.       — Да, очень ясно. Но вот что я вам скажу, старина, почему бы мне пока не остаться с вами? Майор Пибоди уйдёт, как вы и попросили, не так ли, сэр?       – Что? – спросил майор.       — Я думаю, этого джентльмена захватили плохие воспоминания, – сказал Лэзенби и отвернулся от Рэндольфа, чтобы что-то произнести одними губами. — Поэтому я останусь с ним, пока вы найдёте кого-нибудь, кто мог бы помочь, понимаете?       — О! — Майор кивнул, понимая. — Конечно. Вы просто останьтесь здесь с Лэзенби, бедняга, а я позову полицейского.       – Отвалите вы оба, – сказал Рэндольф, из последних сил держась за свое не слишком впечатляющее терпение.       — Я знаю, как это бывает, — мягко и ободряюще сказал Лэзенби. — Но всем нам иногда нужен друг, даже когда нам этого не хочется. Я останусь с вами. Не волнуйтесь, старина. Теперь вы в безопасности.       Боже правый, Лэзенби думал, что его контузило. Из всех случаев, когда нужно быть добрым и внимательным вместо того, чтобы обидеться и уйти, он выбрал этот. Рэндольф готов был закричать или рассмеяться. Он не сделал ни того, ни другого, потому что в ту секунду, когда его внимание было занято, майор Пибоди высвободил руку и рассеянно прошёл через защитный круг с криком:       — Минутку, сейчас! – и рысцой побежал вниз по улице.       Рэндольф надеялся, что достаточно быстро, чтобы уйти невредимым.       — Ради всего Святого. Сколько у нас времени, прежде чем этот идиот приведёт полицейского?       — Что?       — Не берите в голову. О, да какого чёрта.       Рэндольф рывком притянул Лэзенби ближе, вечно любознательным краем сознания отметив, как расширились глаза мужчины, хлопнул свободной рукой по стене позади себя и позволил впечатлениям переполнить его. Злоба, похоть, страх, зависть, обычная смесь человеческой ничтожности, но за этим стоит нечто большее. Ощущение пустой бессмысленности, такой же огромной и бездонной, как само небо.       — Верно, – сказал он вслух. — Верно. Мне нужно…— в этот момент oculus fatui*** повернулось к нему, и Рэндольф почувствовал, как всё его внимание сосредоточилось в одной точке. — Ебать.       — Прошу прощения? — возмущённо переспросил Лэзенби.       — Заткнись и дай мне продолжить.       — Совершенно точно, нет! — огрызнулся Лэзенби, но Рэндольф не слушал.       Его разум был сосредоточен на том, с чем ему предстояло бороться, на ощущении его природы. Эта сила заняла место Призрака Кок-Лейн, что он осознавал с тревожной ясностью, но она не была привязана к месту призывом, целью или историей. Несмотря на всю свою мощь, на всю свою скрытность, этой чёртовой штуке здесь было не место, и это давало ему преимущество.       — Не в этой стране, не в этом городе, – сказал он вслух и произнёс шесть слов Вёлунда****.       Они сотрясали его тело, лязгали в костях, выжигали глаза, оглушительно повисли в воздухе на долю секунды, которая длилась вечность, а затем всё вокруг завоняло расплавленным металлом, и сущность исчезла. Рэндольф сделал очень глубокий вдох.       — Что за, — Лэзенби, очевидно, провёл в армии недостаточно времени, поскольку дальше ничего не сказал. — Что за... что?       — Приятно было пообщаться, — прохрипел Рэндольф пересохшими губами, отпуская его руку. Он оставил красные следы от пальцев на запястье Лэзенби. – Очень приятно. До свидания.       — Одну чёртову минуту! — кончики светло-каштановых волос Лэзенби из-под полей шляпы выглядели растрепанными, словно под действием электростатического заряда. — Что вы только что сказали? Это... это... что это было?       — А как вы думаете, что я сказал? – недоброжелательно осведомился Рэндольф.       Ему пришлось пройти через девять мучительных дней ритуала, чтобы сдержать слова Вёлунда. Природа не приспособила человеческий разум для их удержания, они выскальзывали из ушей, как только произносились. Это был довольно неприятный опыт, хотя и далеко не такой неприятный, как попытка их запомнить.       – Я... но... – рот Лэзенби открылся и закрылся в недоумении из-за необъяснимого провала в памяти.       Рэндольф потрепал его по щеке.       — Ну, ну. Огромное спасибо за внимание, и наслаждайтесь обществом полицейского, он как раз идёт. И если позволите напомнить вам... Больше не попадайтесь мне на пути. Вот и умница.              *Гений/дух места (лат.)       **«Справочный атлас Бартоломью» (в оригинале — The Handy Reference Atlas of the World) — это легендарное картографическое издание, которое выпускалось знаменитой шотландской династией картографов John Bartholomew & Son.       ***Око безумца/глаз глупца (лат.) – устойчивое выражение того времени, означает неумолимую, но неразумную силу.       ****Легендарный искусный кузнец в германо-скандинавской мифологии, «князь альвов». Считается божественным мастером, создающим оружие и украшения.