Призрачный остров

      Сол взял пальто и шляпу, попрощался с майором Пибоди и вышел за дверь. Майор жил с комфортом на Бернерс-Стрит, крошечная съёмная комната Сола находилась в добром получасе ходьбы на север, в гораздо менее благоприятном районе по направлению к Камден-Тауну. По крайней мере, рента была небольшой, а хозяйка не совала нос в его дела.       Он шёл по Бернерс-Стрит, краем глаза заметив мужчину, прислонившегося к витрине магазина на углу с Гудж-Стрит. Когда он проходил мимо, высокая худощавая фигура выпрямилась, приподняла шляпу и сказала:       – Добрый вечер.       – Ты, должно быть, шутишь, – сказал Сол.       К некоторому раздражению, ему пришлось приложить усилия, чтобы подавить улыбку. Тот факт, что он продолжал встречаться с Глайдом не делал этого человека его другом.       – Вовсе нет, – ответил Глайд, подхватывая его темп ходьбы. — Несомненно, вечер, погода, несомненно, хорошая...       – Вы ждали меня, мистер Глайд. И нет смысла притворяться, что это не так, поскольку я не направляюсь ни в какое более интересное место, чем мой собственный дом.       – Какое разочарование. Я подумал, что ты, возможно, захочешь чего-нибудь выпить.       Сол остановился и обернулся.       – Что, прости?       – Выпивка. Кажется, её подают в пабах.       – Я тоже об этом слышал. С чего бы мне с тобой пить?       – Ты уже это делал.       – Да, – сказал Сол. – У меня есть несколько вопросов по этому поводу.       – Ты мог бы задать их за выпивкой.       Господи Иисусе.       – Ты собираешься отвечать на них? За выпивкой или вообще?       Улыбка Глайда сверкнула.       – Пойдём и узнаешь.       На что именно я подписался? хотел спросить Сол. Но не спросил. Глайд был странным, тревожным и надменным человеком, но он также был первым человеком, который предложил Солу выпить с июля 1916 года. Он ходил в пабы один, когда потребность в общении становилась невыносимо сильной, но никогда не болтал, он нигде не стал завсегдатаем, даже молчаливым, потому что казалось несправедливым навязываться под ложным предлогом.       Глайд знал, кто он такой, и всё равно хотел выпить. Если это всё, чего он хотел. Сол вспомнил ощущение этих пальцев на своём лице, в волосах, и страстное желание пронзило его.       Чёрт возьми.       – Ладно. Где?       Глайд пожал плечами, указал пальцем и повёл его через улицу к маленькому старому домику с деревянными балками. Там было достаточно оживлённо, чтобы никто не стал на них глазеть, не то чтобы было на что. Глайд купил джин с тоником для себя и пинту для Сола, и они сели друг напротив друга за маленький, круглый, обшарпанный столик, как и все остальные. Во всяком случае, так делал Сол. Выражение лица Глайда, когда он с отвращением потрогал поверхность стола, говорило об обратном.       – Ты редко ходишь в пабы? – спросил Сол.       – Часто. По крайней мере, в один паб. Я часто хожу в один паб, или, возможно, правильнее было бы сказать иногда, но там вытирают пролитое пиво.       – А, дорогое местечко.       Глайд фыркнул, казалось, искренне забавляясь. Сол откинулся назад, оценивая его.       Он был до неприличия высокого происхождения. Отец Сола был сельским стряпчим, и его воспитание было отнюдь не скромным, но от Глайда так и веяло правильной школой, правильными связями. Сол встречал много таких, как он, в Оксфорде, хладнокровных, уверенных в себе, взрослых не по годам, и находил их привлекательными и отталкивающими в равной мере.       – Ладно, – сказал он. – Я здесь, как ты и хотел. В чем дело?       – В моём ненасытном любопытстве, – Глайд с гримасой отхлебнул джина. — Ты, как я уже говорил, высокообразованный человек...       – И опозоренный. Вот почему я работаю на майора, потому что больше меня никто не возьмёт. Следующий вопрос.       – Расслабься. Если позволишь, я продолжу? Высокообразованный человек, и тот, кто работал в странных и древних местах. Как ты думаешь, в теориях майора Пибоди что-нибудь есть?       – Прошу прощения?       – Это серьёзный вопрос, – голос Глайда оставался лёгким, на тонких губах играла слабая улыбка. – Ты думаешь, в мире есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд?       – Я думаю, я многого не понимаю, – осторожно сказал Сол. – И что человеческий разум обладает замечательными и недостаточно изученными способностями. Например, гипноз. Что ты со мной сделал?       – Я?       Сол бросил на него взгляд.       – Ты сделал что-то, чего я не понимаю, на Кэмлет Моут, и ещё что-то на Кок-Лейн. Я хотел бы знать, во что ты играешь.       Брови Глайда поползли вверх.       – Осмелюсь заметить, что ты не ответил на мой вопрос. Нет, нет, мистер Лэзенби, говорите первым.       – Есть ли в мире что-то большее, чем кажется на первый взгляд? Конечно, так или иначе, есть. Люди создают поэзию и иприт. Мы изобретаем богов и монстров, более того, богов, которые с таким же успехом могли бы быть монстрами. Мы действуем с необычайным изяществом и непостижимой жестокостью. Мы такие ужасно умные, и нас ужасно легко обмануть. Я готов поверить, что ты загипнотизировал меня на Кэмлет Моут; Я видел, как совершались и более странные вещи. Мне не нужно верить в мистические гексаграммы, чтобы объяснить, почему дерево охватило пламя...       – Как ты это объяснишь?       – Я не знаю, – сказал Сол. – Возможно, это было природное явление, новое не обнаруживаемое секретное оружие или божественное вмешательство. Я не могу сказать, что именно.       – Тебе не любопытно?       – У тебя есть ответ? Потому что если это так, то да, мне чертовски любопытно, но я уже наслушался бессмысленных домыслов на всю жизнь.       – Ты не думаешь, что в безумии майора Пибоди есть какой-то смысл?       – Не тот, что стоил бы разговора или даже упоминания.       – Ммм. И всё же ты продолжаешь появляться.       – Что ты имеешь в виду, говоря, что я продолжаю появляться? – справедливо возмутился Сол. – Это ты продолжаешь появляться. Я был там раньше тебя каждый раз, и на Кок-Лейн, и в Кэмлет Моут, и даже у дерева. Это ты нашёл меня в том поезде, и ты ждал меня сегодня. И я действую по велению без-э-э, эксцентрика, так что же привело тебя в те же места, что и меня? Какими мистическими путями вы следуете, мистер Глайд?       – Это чрезвычайно хороший вопрос, – сказал Глайд. – На который я не собираюсь отвечать.       Сол вздохнул.       – Ты меня поражаешь.       Губы Глайда изогнулись. Это нельзя было назвать усмешкой, но это определённо была улыбка, причём настоящая, которая затронула не только губы, но и глаза – впервые на памяти Сола. Ему самому было нечему улыбаться, но его поразило, что Глайд, похоже, тоже не находил особой радости в этом мире.       Улыбаясь, он выглядел лучше. Улыбка пробивалась сквозь холодное превосходство его манер, превращая костлявые аристократические черты лица в нечто более тёплое, человечное. Это делало его осязаемым, или это заставляло Сола хотеть прикоснуться к нему.       – Тем не менее, я думаю, ты должен мне хоть что-то ответить, – сказал он немного невпопад. Всё, что угодно, лишь бы это продолжалось, чтобы Глайд не ушёл, и он снова не остался один. – Только не говори мне, что ты ищешь потерянное сокровище Джеффри де Мандевилля. Следуешь подсказкам по Лондону от церкви Темпл до Кэмлет Моут.       – Проклятие, – сказал Глайд. – Мне ведь стоило подумать об этом? Да, это дело об охоте за сокровищами по всему Лондону. По непонятным причинам Пибоди дальше поведёт тебя к Пирамидам, а я выйду из-за Сфинкса...       – Будешь похож на его низкорослого родственника.       Глайд расхохотался.       – Ха! Это уж точно. Буду изрекать глубокомысленные истины, закутавшись в платок, а потом исчезну в песчаной буре.       Теперь Сол тоже улыбался.       – Это явно твоё призвание. Вина, крепкие напитки и загадочные исчезновения.       – Вина и крепкие напитки занимают большую часть моей жизни, – заверил его Глайд. – Майор Пибоди ищет сокровища?       – Насколько мне известно, нет. Мне он кажется не более чем безобидным чудаком, чей разум открыт любому дуновению ветра веры. Ты бы… ты бы сказал мне, если бы это было не так? Если бы знал о нём что-нибудь плохое?       – Чего плохого ты боишься?       – О, ты знаешь, – Сол постарался сохранить прежний лёгкий тон. – Если ты на самом деле шпион какого-нибудь сверхсекретного правительственного ведомства. Если майор Пибоди прикрывается безобидным чудаком, чтобы работать на немцев, а я невольно помогаю ему...       Он замолчал, поднося стакан к губам, но рука его дрожала, и пиво плеснуло ему в лицо. Он слишком сильно поставил стакан на стол и почувствовал, как пиво потекло по его стенкам, пачкая пальцы.       Глайд пристально смотрел на него.       – Я не могу сказать тебе, что майор Пибоди безобиден, или что он замышляет зло, или что он творит зло, не желая этого. Я не знаю, делает ли он это для кого-то, кроме себя. Не буду тебе врать, я обеспокоен. С другой стороны, я не работаю на правительство, – он произнёс это с крайним отвращением, как будто отрицал, что он дешёвая проститутка. – У меня нет оснований полагать, что майор Пибоди предатель своей страны в том смысле, которого ты опасаешься. Честно говоря, я не знаю, что происходит.       – Но что-то происходит.       Глайд взял свой бокал. Внезапно он стал выглядеть очень усталым.       – Много чего, так или иначе. Это никогда не заканчивается, не так ли? Людей губят не драки...       – Всё из-за грёбанной возни вокруг, – автоматически закончил Сол. Их взгляды снова встретились. Солу было знакомо выражение лица Глайда, он сам выглядел так же, как и многие мужчины. – Где ты был?       – Фландрия.       – Что делал? – он мог представить себе, как этот худощавый, надменный человек, покрытый грязью, орёт. Глайд, подумал он, был бы хорошим командиром. Командиром, к которому можно прийти, когда ты попал в беду, тем, кто вполне может отвести беду от своих людей.       – Батальон особого назначения.       Это выбило Сола из колеи. Это звучало как что-то секретное, и если это было так...       Очевидно, Глайд что-то увидел на лице Сола, потому что покачал головой.       – Я не шпион. Повторяю, я не работаю на правительство. Позволь мне разъяснить: если бы у меня были какие-либо причины думать, что ты играешь роль в чём-то, чего не должен делать, я бы так и сказал. Если я узнаю про что-нибудь подобное в будущем, я так и скажу. Я верю, что ты не хочешь причинить вред ни Англии, ни другим, я не позволю втянуть тебя в это обманом, если смогу этого избежать.       Сол уставился на него, потеряв дар речи. На этот раз Глайд выглядел совершенно серьёзным, без следа обычной слегка насмешливой полуулыбки, и то, что он сказал...       Я верю, что ты не хочешь причинить вред, я не позволю втянуть тебя в это обманом.       Солу захотелось прижать эти слова к себе, обвиться вокруг них, записать их и сохранить зажатыми между страницами книги. Он хотел верить им, и он ненавидел маленькую, покрытую шрамами часть своего разума, которая говорила: Он знает твою историю. Он знает, что поставит тебя на колени. Если бы он хотел манипулировать тобой, что было бы лучше?       – Я думаю, ты порядочный человек, – продолжал Глайд. – Я думаю, если бы я предупредил тебя, ты бы принял предупреждение, а не рисковал совершить ещё одну ошибку.       – Ещё одно злодейство, – сдавленно произнёс Сол, потому что с таким же успехом Глайд мог выбить у него из-под ног стул. Он привык к презрению или оскорблениям, но этого он не мог вынести.       – Ошибка. Ты не единственный, кто всё испортил на Войне, у многих из нас на руках чужая кровь. Если я найду причину для беспокойства, я скажу тебе. И… если у тебя возникнут опасения, ты скажешь мне?       – Но чего мне опасаться? – безнадёжно спросил Сол. – Я не понимаю, почему всё это должно быть чем-то большим, чем безумный бред майора Пибоди.       – Надеюсь, что это так. Если что-то начнёт казаться значимым, или если ты поймёшь, что чего-то не понимаешь, приходи ко мне, – Глайд достал из кармана серебряный футляр и протянул Солу визитку. Дорогая, с гравировкой. Рэндольф Глайд – гласила надпись с адресом квартиры в Олбани и номером телефона. – Я не обещаю, что смогу помочь, но я могу попытаться.       – Зачем тебе? Почему ты думаешь?.. – его голос дрогнул, и он сжал губы, прежде чем окончательно выдать себя.       Глайд всего секунду смотрел на него с выражением, ужасно близким к сочувствию, затем его лицо разгладилось, приняв привычно насмешливое выражение, и он приподнял бровь.       – Я бы хотел сказать, потому что я безупречно разбираюсь в людях, – протянул он. – Естественно, это неправда, но не стесняйся дать мне шанс в любом случае, я люблю, когда мне дают незаслуженные шансы. На самом деле, я должен был стать генералом. Я вполне подхожу для этой роли.       – Эта твоя загадочность может стать утомительной, – ответил Сол в своей лучшей манере тем же лёгким тоном, глубоко благодарный за передышку. – Ты всегда говоришь двусмысленно?       – Привычка. Ужасно вульгарно говорить то, что имеешь в виду, – глаза Глайда на секунду встретились с глазами Сола. – Несмотря на это, я имел в виду то, что сказал. Звони мне. В любое время.       Края карточки больно впились в пальцы Сола. Он хотел, чтобы это было приглашением, намёком, он надеялся или боялся, что это было что-то гораздо менее привычное, чего он жаждал ещё больше. Он хотел, чтобы это была доброта.       И, возможно, также намёк. Мог ли он представить себя идущим в дорогой район, звонящим в дверь, называющим своё имя портье? Идущим по мраморным коридорам, поднимающимся на лифте, отделанном латунью, к двери Глайда и говорящим...       Он не мог себе представить, что скажет этому утончённому, возвышенному человеку. Когда-то у него была уверенность и желание, но сейчас он хотел чего-то другого, что гораздо труднее найти, чем быстрый минет в глухом переулке. Он хотел вернуть свою веру. Он хотел знать, что то, что, как он думал, у него было — любовь, симпатия, товарищеские отношения и доверие — может быть реальным. Он не собирался требовать ничего подобного от человека, которого он не знал, который, казалось, по своей природе неспособен был дать прямой ответ, но он хотел их так сильно, что тоска терзала его изнутри.       Глайд наблюдал за ним с непроницаемым лицом. Он помолчал мгновение, как будто знал, что Сол лишился дара речи, а затем серьёзно сказал:       – У тебя было чертовски трудное время, не так ли?       – Другим ещё хуже, – выдавил Сол.       – Это самое пустое утешение из всех возможных. Всегда можно найти кого-то, кому приходится хуже. Если мне вырывают ногти щипцами, почему меня должно утешить то, что моего соседа повесили, растянули на куски и четвертовали.       – Ну, да. Но если человек сам навлёк на себя беду...       – Твою природу обернули против тебя, – сказал Глайд. – Это не та ситуация, которой можно позавидовать.       – Я не хочу, чтобы кто-нибудь меня жалел.       – Не стоит беспокоиться, дорогой друг, я известен своей чёрствостью. Но я стараюсь быть справедливым. Повторяю, если ты беспокоишься, приходи ко мне, – Глайд осушил свой бокал. – Или, на самом деле, если тебе нужно, чтобы тебя выслушали. Я не претендую на то, что у меня это хорошо получается, но, наверное, это лучше, чем ничего.       – Зачем тебе это? – спросил Сол.       – Война забрала слишком много порядочных людей. Я не собираюсь позволить ей забрать ещё кого-то.       Визитная карточка внезапно дрогнула в руке Сола, сложившись почти пополам. Она была толстой и дорогой. Он понял, что, должно быть, раздавил её, когда заметил острый укол боли в кончиках пальцев.       Бровь Глайда дёрнулась.       – Сейчас. Позволь мне.       Он достал другую карточку и протянул её. Сол бросил предыдущую в пепельницу и потянулся за новой, нетронутой. Он взялся за неё как раз в тот момент, когда Глайд протянул её вперёд, так что кончики его большого и указательного пальцев соприкоснулись с пальцами Глайда. Сол держал, Глайд не отпускал.       Они уставились друг на друга поверх карточки. Прикосновение кожи к коже было таким крошечным, таким обычным, но по руке Сола пробежало покалывание, похожее на ласку.       Ореховые глаза Глайда были полны напряжения, но единственное движение, было то, что было в крови Сола, пульсирующей в пальцах, сердце и паху. Он облизнул губы и, заметив, что взгляд Глайда проследил за его движением, все ещё не осмеливался заговорить.       – Да, – сказал наконец Глайд. – Заходи ко мне, если захочешь. Я должен идти. Я бы сказал прощай, но, кажется, более уместным будет au revoir*. Так или иначе.       На этом он взял шляпу и пальто и ушёл, оставив Сола смотреть вслед его худощавой фигуре. Он медленно и бездумно допил свою пинту и отправился домой.       Это был самый странный разговор, который у него был с тех пор... ну, с тех пор как он разговаривал с Глайдом. Это был самый долгий разговор за многие годы с кем-либо, кроме майора Пибоди, да и те едва ли считались, поскольку представляли собой прерывистые монологи. Он был также самым болезненным с тех пор, как отец сообщил ему, что он больше не считается сыном.       Глайд предложил помощь и даже, возможно, дружбу, и Сол знал, что это может быть уловкой или западнёй. Он и раньше попадался на удочку своих желаний, желание делало тебя уязвимым, а он боялся снова стать уязвимым. И одному Богу было известно, во что этот тип играл со всеми своими шпионскими штучками. Это была эксцентричность, или ложь, или в ней был смысл, что делало её вдвойне опасной. Сол неохотно оказался втянутым в тайную сторону Войны, у него не было ни малейшего желания снова оказаться втянутым во что-либо. Всё, чего он хотел…       Всё, чего я хочу – это чтобы меня оставили в покое. Именно это он сказал бы вчера, и именно это имел в виду. Не причинять больше вреда, больше не рисковать пострадать.       Но в том разговоре он хотел чего-то другого. Он хотел… ну, он хотел Глайда, без сомнения, он бы послушался, как собака, если бы Глайд предложил пойти в глухой переулок, но и чего-то большего. Он хотел прикосновения пальцев, и сочувственного голоса, и кого-то, с кем можно посмеяться, или поговорить, или помолчать. Он хотел знать, что кто-то снова хорошо думает о нём, испытывать к кому-то ответные чувства. И впервые за многие годы он поймал себя на мысли, что однажды сможет это сделать.       Это не сделало его счастливым. Это было адски больно, как прилив крови к давно онемевшей конечности, но Сол понял, что мучительная перспектива снова надеяться была лучше, чем унылое осознание того, что этого никогда не будет.       Говорят, время лечит. Может быть, к тому времени, когда его носовой платок истлеет на священном дереве, его собственная зияющая рана затянется рубцом.       ***       В течение следующих нескольких дней Сол присмотрелся к своему работодателю и его работе внимательнее, чем ему хотелось бы признавать. Он не мог, если подумать трезво, представить, что майор Пибоди может быть как-то полезен иностранным правительствам. Этот человек был дураком и фанатиком, но уж точно не чем-то хуже, и он явно не знал ничего ценного. Тем не менее, Сол поискал, чтобы в будущем не упрекать себя за то, что не сделал этого, и, возможно, немного потому, что если бы он что-нибудь нашёл, то мог бы отнести это Глайду.       Он не собирался потакать этим мыслям. Он обнаружил, что очень легко может представить, как он входит в роскошную квартиру, обхватывает руками лицо Глайда, яростно и безмолвно целует его, опускаясь на колени. Он мог представить себе любое количество моментов наполненного нуждой удовольствия, происходящих в задыхающейся, голодной тишине, и он действительно представлял их себе в одиночестве в своей пустой комнате. Чего он не мог себе представить, так это реального разговора, который привёл бы их к этому.       Дело в том, что у Сола сдали нервы. Он не доверял себе и своим суждениям, а Глайд покинул паб первым. Если Сол вообразил, что между ними возникло влечение — или, если Глайд почувствовал это, поскольку он не был дураком, но предпочёл бездействовать — Сол не хотел рисковать получить отказ. В любом случае, это не имело значения. Если бы его воображение и сердце вернулись к жизни, он был бы благодарен и не просил бы большего. Он повторил себе это очень твёрдо, несколько раз.       Сегодня он составлял досье, запрошенное майором Пибоди, в котором, по его мнению, никто не нашёл бы зловещего смысла. Это было краткое изложение различных рассказов о смерти и погребении Джеффри де Мандевилля в двенадцатом веке, по которым, казалось, не могли прийти к согласию даже два историка. Его труп был подвешен в саду церкви Темпл, или он прятался на дереве, которое сломалось и сбросило его в священный колодец, или он просто был убит в битве возле аббатства Рэмси в Кембриджшире. Список возможных смертей пронёсся в голове Сола, подстраиваясь под мелодию «Что нам делать с пьяным матросом». Повешен на дереве в свинцовом гробу, утонул в колодце, над которым выросло дерево, ранен стрелой в глаз и потерян на болотах, лжит** рано у-у-утром. Он не осознавал, что насвистывает, пока не вошёл майор Пибоди.       – Вы сегодня в приподнятом настроении, Лэзенби. Бог на небесах, в мире всё в порядке, да? В весёлом, весёлом месяце мае.       – Вы сами выглядите вполне бодрым, сэр. Хорошие новости? – это была не догадка, майор подчеркнул свои замечания, помахав письмом в воздухе.       – Да, конечно. Как вы относитесь к прогулке за город? Свежий воздух, физические упражнения и, возможно, ответы на некоторые вопросы?       – Звучит восхитительно. Что вы имеете в виду?       – Кембриджшир. Фенские болота.       – Джеффри де Мандевилль? – предположил Сол, для этого не потребовалось чудес интуиции, и он был вознаграждён лучезарной улыбкой.       – Совершенно верно! Мой знакомый по переписке – мистер Эбчёрч, который живёт недалеко от Беруэлла, где, как вы знаете, Джеффри встретил свой конец. Он в некотором роде антиквар, интересующийся де Мандевиллем, и очень великодушно пригласил нас погостить у него дома и ознакомиться с его коллекцией. Может быть, вы купите железнодорожные билеты для нас обоих?       ***       Через два дня они уехали в Болота. Сол в спешке купил новую обувь и приличную одежду для ужина — вероятно, это были излишние расходы, но он и так чувствовал себя неловко, навязываясь незнакомцу, который не знал его истории, и при этом не хотел выглядеть потрёпанным.       Поезд доставил их в Кембридж, где их ждал автомобиль мистера Эбчёрча. Сол не знал этой части страны и с некоторой тревогой оглядывался по сторонам, пока они ехали по бесконечным просторам равнины. Когда-то все это было болотом, давно осушённым для сельскохозяйственных нужд, оно было похоже на картины о Голландии, которые он видел. Бесконечные поля, поросшие редкими деревьями, разделённые длинными прямыми дамбами и каналами. Ветер дул прямо с Северного моря, и за ними слишком издалека были видны огромные башни и шпили университета. Видно было на многие мили, потому что, чёрт возьми, это было всё, что можно было увидеть. Небо было огромным.       Пункт их назначения, Росток-Хаус, находился за деревней Беруэлл. Это было маленькое местечко, дома и хижины жались друг к другу, защищаясь от пронизывающего ветра, удерживаемые огромной серой каменной церковью примерно пятнадцатого века с восьмиугольной башней. Они добрались до дома, большого строения в георгианском стиле из красного кирпича в паре миль от деревни, когда сгущались сумерки, окрашивая огромное серое небо жёлто-золотым.       Мистер Эбчёрч лично открыл дверцу, когда Сол и майор вышли из машины, и тепло поприветствовал их обоих.       – Майор Пибоди? А мистер Лэзенби? Я рад познакомиться с вами обоими и в восторге от того, что моё маленькое увлечение Джеффри де Мандевиллем привлекло столько внимания. Что за старый негодяй, да? Очень приятно познакомиться с коллегами-энтузиастами. Пожалуйста, проходите, и Хэтти покажет вам ваши комнаты. Моя жена. Генриетта, дорогая моя, майор Пибоди и мистер Лэзенби.       Миссис Эбчёрч была настолько же низенькой и кругленькой, насколько её муж – высоким и худощавым, и такой же дружелюбной. Они с горничной засуетились, чтобы забрать у посетителей пальто и шляпы, затем она повела их наверх.       – В такой глуши у нас не слишком часто бывают гости, так что, боюсь, вам придётся принять нас такими, какие мы есть. Надеюсь, вы не слишком устали с дороги? Сегодня вечером мы будем совершенно одни, так что Джеймс сможет поговорить с вами о старом Джеффри сколько душе угодно, но я пригласила нескольких соседей присоединиться к нам завтра за ужином. Нам нравится получать максимум удовольствия от компании, когда она у нас есть.       Сол издал вежливый звук, благодарный за то, что догадался прихватить с собой одежду для ужина. В комнате, приготовленной для него, было тепло, в камине пылали угли, а на удобной кровати лежало толстое стёганое одеяло. Миссис Эбчёрч казалась очаровательной, её муж, очевидно, был в некотором роде был зацикленным на своём увлечении, но приятным человеком, и, несомненно, пользовался бы неустанным интересом майора Пибоди. Это было похоже на отпуск, и он решил наслаждаться им.       Ужин начался с болтовни. Эбчёрчи были в возрасте и без детей, а вокруг были фермерские поля, так что Война здесь не была такой масштабной, как могла бы быть, и никто не поднимал эту тему. Вместо этого они обсудили местную историю и фольклор, а также то, как эти двое переплетаются в теме, которую Сол и майор приехали сюда изучать.       – Они называли его Дьяволом в человеческом обличье, – сказал мистер Эбчёрч. Он отпил вина из бокала, вытер с губ красную каплю. – История, как я слышал, стала смесью правды и легенды, де Мандевилль – чудовище с Болот, Грендель***. Если вы хотите её услышать...       Майор Пибоди дал понять, что охотно послушал бы. Сол тоже согласился. Снаружи поднялся ветер, и вечер идеально подходил для страшных историй.       – Тогда, во времена Анархии, когда король Стефан и императрица Матильда сражались за верховенство. Старики, рассказывающие эту историю, относят её к «минувшим дням» или «Тёмным векам». Все они скажут вам, что это было «когда Бог и его ангелы спали», эта фраза стала такой же неотъемлемой частью этой сказки, как и давным-давно. Но это могло происходить и в первом веке, и в пятом, и в пятнадцатом, как говорят. Они говорят только о короле и королеве, сражающихся за корону Англии, а некоторые говорят, что битва была между королём Артуром и его сестрой-волшебницей феей Морганой.       – Между ними? Действительно? Я должен буду вам рассказать, но, пожалуйста, продолжайте, – если майору Пибоди не удалось завязать разговор, значит он был по-настоящему увлечён. Сол не смог сдержать улыбку.       – Итак, – мистер Эбчёрч наклонился вперёд. – Во время войн короля и королевы, когда Бог и его ангелы спали, жил барон по имени Джеффри Ман-де-вилль, Человек-дьявол, потому что он был дьяволом в человеческом обличье. Он переходил на сторону от короля к королеве и снова от королевы к королю, по мере того как военные удачи сменяли друг друга, и при каждом повороте вероломный барон получал награду. Джеффри стал лордом трёх графств и даже хозяином Лондона.       Но народ возненавидел его за жестокость и высокомерие, и в конце концов его гордыня стала непосильной для короля. Его арестовали и поставили перед выбором: казнь или отказ от своих земель и замков, что означало нарушить своё слово. Ибо Джеффри поклялся, надеясь на спасение, служить хозяином Лондона и Хранителем Тауэра, и отказ от этой клятвы подвергал его душу риску.       – Будучи дьяволом в человеческом обличье, Джеффри предпочёл позор смерти. Он бросил свои замки, а вместе с ними и свою честь, и бежал в Болота, по пути собирая армию головорезов и убийц. Поскольку он больше не мог жить как лорд, он предпочёл жить как чудовище. Он захватил город Эли, а оттуда захватил само аббатство Рэмси, убив монахов и изгнав аббата, который, убегая, осыпал его проклятиями. Убийцы Джеффри использовали аббатство как своё логово, грабя и обшаривая земли вокруг, утаскивая невинных обратно на священную землю для насилия, пыток или получения выкупа. Даже статуи в церкви закрывали свои лица от того, что они видели, и когда Джеффри проходил по галереям, каменные стены плакали кровью.       Его голос приобрёл интонации необычайно убедительного рассказчика. Сол слишком остро ощущал, что этот дом стоит в одиночестве на этой унылой земле. Огонь и свечи теперь казались менее успокаивающими, скорее хрупким пузырьком тепла и света посреди кромешной тьмы. Он слышал ветер, бессмысленный вой, который хлестал и дёргал стены.       – Поскольку Джеффри был скорее дьяволом, чем человеком, его орды стали чудовищными по своей жестокости и внешнему виду. Они были обитателями Болот, балансирующими между человеком и животным, землёй и водой. Они опустошили землю так, что ни один бык не мог пахать, ни один мужчина копать землю, ни одна женщина не могла прясть шерсть в безопасности на тридцать миль вокруг. Люди взывали о помощи, но никакая армия не могла пробиться через залитые водой Болота, чтобы победить зло Джеффри.       – Наконец, король издал указ, что в Беруэлле должен быть возведён большой замок и размещён гарнизон против чудовищной орды Джеффри. Джеффри в своей гордыне напал на замок, считая, что он и только он является хозяином Болот. Лишённый прав аббат Рэмси благословил стрелы, которые были розданы лучникам короля, когда они защищали Беруэлл, и когда воющая орда Джеффри обрушилась на замок, была натянута единственная тетива. Стрела полетела точно в цель и поразила Джеффри в голову. Однако он не умер, а уполз в болота, умоляя совершить обряд, который спас бы его душу, когда его зверолюди бежали. Но ни один человек не помог бы ему, таким чудовищем он был, ни один священник не помолился бы за него, ведь он был отлучён.       Отблески свечей плясали на очках мистера Эбчёрча, превращая его глаза в пламя.       – Когда Джеффри лежал при смерти, мимо прошёл отряд святых рыцарей с красными крестами на плащах. Они были рыцарями Лондона, и некоторые говорят, что им было поручено убить клятвопреступника. Они возложили на Джеффри стихарь****, провозгласив его членом своего ордена, и торжественной процессией доставили его тело обратно в Лондон. Там они завернули его в свинцовый саван и подвесили к дереву в саду древнего лондонского храма, потому что не осмелились похоронить тело, душу которого Церковь отвергла. И там мы оставляем его, похороненным или не похороненным, проклятым или спасённым, я не знаю, я не могу сказать.       Он откинулся на спинку стула. Сол не мог говорить. Его разум был полон картин средневековых рыцарей и покрытых мехом зверолюдей, истекающих слизью, статуй, скрывающих свои лица, кровоточащих стен и унылой бесконечности диких болот.       Майор Пибоди облизал губы. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и погас свет.       Весь свет. Свечи на обеденном столе, огонь в камине. Электрический свет в коридоре, который своим ярким светом освещал дверь. Было темно, и было так холодно, как будто огонь никогда не горел, и к тому же сыро от холодного, влажного, вонючего дыхания болота.       Мистер Эбчёрч, или, возможно, майор, издал сдавленный звук. У Сол вырвалось:       – Что за... — но сумел остановиться.       Миссис Эбчёрч издала высокий пронзительный звук.       Кто-то снаружи хихикнул.       Это был глубокий, медленный и оглушительный смех без радости или наслаждения, и он исходил отовсюду одновременно. Снаружи, сказал себе Сол. Это снаружи.       – Что это было? – спросила миссис Эбчёрч. – Что это было?       – П-птица, – сказал её муж. – Выпь?       – Это была не выпь!       – Свет, – сказала майор Пибоди. — Должно быть, что-то упало в трубу.       – Да. Да, должно быть.       – Если ты достанешь спички, дорогой, – сказала миссис Эбчёрч почти спокойным голосом. – Мы могли бы снова зажечь свечи, если ты достанешь спички.       – Они на каминной полке, – прошептал мистер Эбчёрч в тихом ужасе.       Сол тоже это почувствовал. Он не хотел вставать из-за стола, потому что пошевелиться означало бы привлечь внимание того, что находилось снаружи, того, что обволакивало дом своим дыханием и холодными пальцами, давило внутрь. Запах мокрой гнили был невыносим.       Если бы он зажёг свечу, то мог бы увидеть что-нибудь в комнате.       Эта мысль охватила его таким холодным и всеобъемлющим ужасом, что ему пришлось заговорить, просто чтобы знать, что он всё ещё здесь.       – Я принесу их.       – Нет! – майор Пибоди резко оборвал его. – Не вставайте!       Господи, подумал Сол. Он тоже это чувствует.       – Мы просто подождём, – сказал мистер Эбчёрч. – Я уверен, что если... если мы немного подождём, электричество включится.       – А что, если это не включится? – спросила миссис Эбчёрч слабым голосом. – Что, если это не включится? Что, если это никогда не произойдёт...       Смех раздался снова, пронёсся вокруг них, наполняя воздух, и в конце его раздался последний негромкий звук. Это было почти хихиканье, и раздалось оно прямо за ухом Сола.       – Оно позади меня, – прохрипел майор Пибоди, и миссис Эбчёрч издала тихий стон.       Мистер Эбчёрч прерывисто бормотал что-то, похожее на фрагменты молитвы. Никто из них не пошевелился.       Солу хотелось бы помолиться. Он даже не мог вспомнить, как это делается, но он твёрдо знал, что должен быть какой-то способ, и эта мысль вызвала у него внезапный яркий образ: Рэндольф Глайд на Кэмлет Моут, вытирающий лицо носовым платком, словно совершая священный обряд. Яркая жизнь огромного леса вокруг него, прохладная колодезная вода в горле, зелёный и золотой свет сквозь листву, такой же пёстрый, как ореховые глаза Глайда. Он закрыл глаза в темноте, желая запечатлеть этот образ в своём сознании, и сказал себе, что влажный холод на его лице – это чистая свежесть колодезной воды.       – Я принесу спички, – сказал он и встал.       Вой ветра снаружи перешёл в визг. Майор Пибоди пронзительно ахнул. Хихиканье перешло в рычание, и руки Сола затряслись, мышцы одеревенели от страха, потому что его чувства кричали: оно прямо у тебя за спиной. Он ощупывал путь руками, шаркая вперёд, пока его пальцы не наткнулись на что-то, поводил ими вверх-вниз, пока они не упёрлись в каминную полку.       – Лэзенби? – требовательно позвал майор Пибоди. – Лэзенби!       Сол ощупал каминную полку, каждую секунду ожидая, что наткнётся на что-нибудь мокрое и лохматое из болота. Его пальцы скользнули по сухой шероховатой поверхности, и он втянул воздух, чтобы не закричать, потом понял, что нашёл. Он схватил спичечный коробок, осторожно открыл его, чтобы убедиться, что он правильно повернут, нащупал одну спичку, чиркнул ей.       Вспыхнул свет, ослепляя в абсолютной темноте. Секунду не было ничего, кроме пламени, а затем Сол смог видеть. Он перегнулся через плечо майора Пибоди и поднёс пламя к свече, которая слишком долго трещала и сопротивлялась, но в конце концов зажглась.       Спичка догорала. Сол дрожащими пальцами достал другую и зажёг остальные свечи. Его товарищи за столом застыли ещё на несколько секунд, затем, когда комнату наполнил свет, мистер Эбчёрч глубоко вздохнул.       – Спасибо, мистер Лэзенби. Боже мой, это было потрясающе.       – Правда же? – спросил майор Пибоди, и Сол был поражён, увидев, как улыбка возвращается на лицо мужчины. – Боже мой. Это определённо добавило остроты вашему повествованию!       – Действительно, – со смешком согласился мистер Эбчёрч. – Смотрите, в очаге какая-то трава. Должно быть, её подхватило ветром и закинуло в дымоход.       – Это вообще возможно? – Сол почувствовал себя обязанным спросить.       Он тоже заметил комок спутанного, сгнившего черно-зелёного вещества, покрывающий угли.       – Ох, ну и ветра здесь, – сказала миссис Эбчёрч. – Я полагаю, именно поэтому птицы так необычно пели.       Сол переводил взгляд со одного из своих товарищей на другого. Он был абсолютно уверен, что они тоже испытали ужас, и он был слишком хорошо знаком с гримасой вымораживающего изнутри ужаса, но это были не те люди, которые умели храбриться. Миссис Эбчёрч уже поднималась, выхватывая спичечный коробок из рук Сола.       – Я должна пойти проверить, как там на кухне. Осмелюсь предположить, что Джоан тоже пережила сильный шок, бедняжка. О, смотрите, электричество снова включили, – она открыла дверь столовой, впуская жёлтый искусственный свет из холла. – Очень хорошо. Это такая неприятность, когда мы остаёмся совсем без него.       Она вышла, ни о чём не заботясь. мистер Эбчёрч лучезарно улыбнулся своим гостям.       – Ну, раз уж мы погасили огонь здесь и пока Хэтти занята делами, могу я предложить нам удалиться в гостиную и выпить там по бокалу портвейна?       – Это было бы восхитительно, – согласился майор Пибоди, и они гурьбой вышли, чтобы расположиться другим пылающим камином и обсудить вероятную замену премьер-министра в случае его отставки.       В тот вечер больше никто не упоминал Джеффри де Мандевилля.              *До встречи (фр.)       **Не опечатка! Автор использует игру слов, у неё вместо early – рано (англ.) написано ear-lie (lie – ложь, враньё (англ.)). Попытался передать смысл шутки.       ***Чудовище из англосаксонской эпической поэмы «Беовульф». Является одним из трёх антагонистов главного героя Беовульфа, вместе со своей матерью и драконом.       ****Одежда, богослужебное облачение священнослужителей, прямая, длинная, с широкими рукавами.