Призрачный остров

      Рэндольф сел на скамью, вытянул ноги перед собой, скрестил руки на груди и откинулся назад, чтобы посмотреть.       Каменные колонны возвышались вокруг него к высокому клеристорию*, крыше из тёмного дерева и замысловатой, витиеватой резьбе, обрамлявшей окно-розу в алтарной арке. Окна клеристория были зелёными, как и огромное окно алтаря, окрашивавшее солнечный свет, который проникал внутрь, превращая интерьер церкви в окаменевший лес.       Несмотря на всё, внутри этому месту не хватало красоты. Камень не парил и не пел, резьба была строго регламентирована. Эта церковь не была построена на вдохновении, потому что вдохновение было роскошью. Церковь Святой Марии Беруэлл была прочной, как скала, и твёрдо стояла на земле.       Не то чтобы большинство её строителей, не говоря уже о тех, кто заплатил за неё, видели ситуацию именно так. Для непрофессионала это была просто прекрасная церковь в перпендикулярном стиле, абсурдно большая в сравнении с окружающей деревней, с несколькими необычными особенностями.       Рэндольф не был сторонним наблюдателем, как и викарий церкви Святой Марии.       – Шокирующая атака, – сказал его святейшество. – Худшая с момента Войны, намного хуже. Я этого не понимаю.       – Где это случилось?       – За пределами деревни, это всё, что я могу сказать. И длилось недолго. Видите ли, я заснул после ужина, – лицо викария было изборождено возрастными морщинами, усиленными ежедневными заботами, голос дрожал. – К тому времени, как я полностью проснулся, всё прекратилось. Это было что-то старое, как и всё здесь. Старое и глубокое, и оно было в ярости. Пришло ниоткуда. Я не мог ожидать, что что-то такое появится ниоткуда.       – Недавно у меня был похожий опыт, – сказал Рэндольф. – Возможно, нам следует ожидать большего.       – Вуаль разорвана в клочья, я знаю, но так было со времён Войны. Ситуация, безусловно, должна становиться лучше, а не хуже. Почему сейчас?       – Будь я проклят – прошу прощения — если знаю. Я осмотрюсь.       – Буду только рад. Мне это не нравится, мистер Глайд. Я… честно говоря, я испытываю трудности. Я уже говорил вам, что хотел бы освободиться от этой ответственности.       – Как и все мы, – сказал Рэндольф с небрежным сочувствием. – Жаль, что это невозможно.       – К сожалению, я слишком стар, – настаивал викарий. — Конечно, кто-то помоложе...       – Конечно, конечно. Если бы только они все не были мертвы.       Викарий слегка отшатнулся. Рэндольф полагал, что ему следовало бы быть добрее, но у него и в лучшие времена не хватало терпения на нытиков, и он встал в пять утра, чтобы прийти сюда, подкрепившись только кофе в поезде.       – Раз уж вы здесь, позвольте мне кое-что уточнить у вас, мистер Герберт. Никакой знак не укажет вам пути, никакое оружие не спасёт вас, дурак и подлец могут сделать то, чего не смог бы император, а непросвещённый человек принесёт свет. Вам это что-нибудь напоминает?       Викарий обдумал это должным образом и сказал:       – Ничего. Несущий свет – может ли это быть отсылкой к Люциферу?       – Мы можем только надеяться, что нет. Неважно, это был выстрел наугад. Могу я погулять по вашей церкви?       – Конечно. Эээ, возможно, вы захотите... – он замолчал, указывая на угол алтарной арки. – Местные называют его безмолвным наблюдателем. Я стараюсь на него не смотреть.       Мистер Герберт ретировался. Рэндольф встал, потянулся и принялся расхаживать.       Он не был религиозным человеком ни в каком обычном смысле этого слова, хотя и нёс слова бога, но церкви были жизненно важной частью структуры страны, и к тому же долговечной. Церковь Святой Марии простояла по меньшей мере шесть столетий в подобном виде, а богослужения на этом месте продолжались гораздо дольше. Это было место святости и защиты, свеча во тьме. Рэндольф был готов принять любую помощь, которую мог получить.       Угол, куда его направили, был темным, его пронизывали светящиеся зелёные лучи из окна, и один из них позволил разглядеть грубую резьбу на одной из дубовых опор. По расчётам Рэндольфа, свет никогда не падал прямо на него. Это была грубая работа, в которой поначалу можно было разглядеть только глубокие отверстия для глаз и зияющий прямоугольник рта с квадратными краями, из которого торчали усики.       Плющ. Рэндольф чувствовал его вкус у себя во рту, ощущал движение корней и ветвей, как распускаются листья. Лицо в лесу, наблюдатель в роще. Зелёный Человек.       Что ты видел? – мысленно спросил он молчаливого наблюдателя и позволил впечатлениям хлынуть потоком.       ***       Некоторое время спустя он сидел на скамье в свете зелёного стекла, борясь с непрекращающейся головной болью, когда скрип и шаги дали понять, что в церкви новый посетитель. Он надеялся, что кто-нибудь придёт помолиться, ему не помешало бы немного истинной веры.       Шаги приблизились, остановились, снова приблизились, и слишком знакомый голос произнёс:       – Знаешь, я даже не удивлён.       – Ты знаешь, я тоже. Присядь на скамью, – он скользнул по дереву, отполированному сотнями почтительных прихожан.       – Я впервые слышу, чтобы кто-то предлагал такое буквально, – Лэзенби подошёл и сел рядом с ним.       Рэндольф взглянул на него и подумал: да, всё ещё красив.       И он действительно был. Тёмные, пристальные, страстные глаза, этот постоянный слегка нахмуренный взгляд, безупречный изгиб верхней губы. Болезненная потребность, вожделение и уязвимость, которые Рэндольф слишком хорошо осознавал, как будто струны, которые он задел в Лэзенби, отозвались в его собственной груди.       Красивый, жаждущий и снова, чёрт возьми, не в том месте.       – Что ж, – сказал он.       – Да, что ж. Ты... Нет, – Лэзенби сцепил руки так, что побелели костяшки пальцев. – Полагаю, ты здесь по своим обычным таинственным причинам.       – Да, по моим собственным причинам. А ты?..       – С майором Пибоди. Ты сказал, что я могу обратиться к тебе, если пойму, что что-то не так, – Лэзенби смотрел прямо перед собой, вздёрнув подбородок, но его руки двигались. – Это ты говорил серьёзно?       – Я. Как ты?       – Либо я схожу с ума, либо мир.       – К сожалению, – сказал Рэндольф, – скорее всего, это не ты. Не хочешь прогуляться?       Они вместе вышли из церкви. Рэндольф задержался на крыльце, бросив быстрый взгляд на древнюю каменную кладку.       – На что ты смотришь?       – Лесные люди, – Рэндольф указал на косматые получеловеческие фигуры, вырезанные на арке над ними, очертания которых сгладились за столетия. – Лесные дикари, хотя это в районах, где больше деревьев. Здесь их зовут болотными гренделями.       – Да, я ожидал, что они будут более... болотными что ли. Потрёпанный мех. Мокрые, воняющие стоячей водой.       Лэзенби не паниковал, но только потому, что не позволял себе паниковать. Рэндольф узнал эту нотку в его голосе.       – Я полагаю, что так, – сказал он, сохраняя свой лёгкий и бесстрастный тон. – Идёмте, мистер Лэзенби, поговорите со мной. Что бы ты ни хотел сказать, уверяю тебя, я слышал и более странное.       Они вместе отправились по дороге из деревни, когда часы пробили одиннадцать. Рэндольф редко шёл с кем-то, кто держал удовлетворительный темп, но Лэзенби шёл с нужной скоростью, неторопливым шагом, которым можно было идти долго, не утомляясь. Под майским солнцем вокруг них простиралась болотистая местность, окрашенная в оттенки зелёного, серого и коричневого.       Лэзенби глубоко вздохнул.       – Прошлой ночью произошло кое-что странное. Я не знаю, что это было, но это было чертовски странно, и поскольку эта чёртова странность, похоже, связана с тобой...       – Если это странно, то мне интересно.       – Да, но... это абсурдно звучит при свете дня. Я не знаю, как начать.       – Узнай, рассказав мне.       Лэзенби прищурился, но начал рассказ, который слишком хорошо перекликался с тем, что Рэндольф знал от викария и безмолвного наблюдателя. Он рассказал всё ясно и хорошо, не пытаясь преуменьшить свой собственный страх и не добавляя обычных деталей, которые, по мнению людей, придавали правдоподобие.       – И мы легли спать, – закончил он. – Я полночи пролежал без сна, но больше ничего не произошло. Это звучит нелепо.       – Не имеет значения. Что ты пропустил?       – Что ты имеешь в виду?       – Ты сидел в темноте, боясь пошевелиться, в комнате что-то бормотало, а ужас держал тебя за горло. Поверь мне, я знаю, каково это. И тогда ты встал и нашёл спички, вопреки всем инстинктам. Что помогло тебе там? Какая решимость или молитва? Это может быть важно.       — Как это могло... – Лэзенби замолчал, а затем сказал. – Кэмлет Моут.       Рэндольф надеялся почти на что угодно другое.       – Кэмлет-Моут, – повторил он.       – Было что-то такое в атмосфере – я не знаю. Всё было совершенно по-другому во всех возможных отношениях, но я подумал о том месте — колодезной воде — о том, что ты сделал...       Он снова замолчал. Рэндольф не мог его винить.       – Ты подумал о Кэмлет Моут и смог действовать.       – Если хочешь знать, я притворился, что нахожусь там. Я закрыл глаза и представил его. Ты когда-нибудь оказывался в плохой ситуации, когда тебе хотелось оказаться в лучшем месте, в своей голове?       – Часто и часто.       – У меня такая привычка, я всегда так делал. Особенно в… ну, в плохие времена. Я представил, что нахожусь в Кэмлет Моут, и это помогло, вот и всё. Но я не понимаю, как это может помочь.       Он сказал это слишком вызывающе. Рэндольф искоса взглянул на него.       – Ты не можешь найти никакой связи?       – Ничего. Если не учитывать, что свет погас, когда наш хозяин рассказал историю Джеффри де Мандевилля, а Кэмлет Моут был домом Джеффри де Мандевилля, и ты крестил меня водой из его колодца...       – И мы в нескольких минутах ходьбы от руин замка, где он получил смертельное ранение. Кроме этого, никакой связи вообще.       – Что происходит? – Лэзенби остановился, схватил его за руку и развернул к себе, чтобы посмотреть ему в глаза. – Что, черт возьми, это такое?       Он выглядел испуганным и в то же время сердитым, тем видом гнева, который порождается страхом.       – Конкретно я не знаю, – сказал Рэндольф. – Я пытаюсь выяснить. В более общем плане, мой совет, со всей честностью, заключается в том, чтобы ты убрался как можно дальше от Пибоди. Оставь этого несчастного глупца в покое.       – Нет.       – Да, – если бы он это сделал, Рэндольф никогда бы его снова не увидел, и это было бы... можно сказать, упущенной возможностью или даже потерянной связью, но, вероятно, жизнь Лэзенби была бы спасена. – Исчезни, парень. Смени имя, начни всё сначала и оставь майора с его идиотизмом, пока он не утащил тебя за собой. Я сказал, что скажу тебе, если буду обеспокоен, что ж, я обеспокоен. Садись на поезд до Лондона, а потом на поезд куда-нибудь ещё и не возвращайся. Естественно, я буду скучать по нашим встречам, – добавил он. Это прозвучало не так иронично, как он хотел.       – Нет, – снова сказал Лэзенби. – Я не могу этого сделать. Во-первых, мне нравится моё имя.       Сол. Странное имя, звучание которого ему подходило. Грубая, запятнанная душа.       – Мне оно тоже нравится.       Они посмотрели друг на друга там, на дороге, под огромным плоским открытым небом, а затем Лэзенби решительно продолжил.       – Во-вторых, майор был добр ко мне. Если он случайно попал в беду, я ему кое-что должен. Скажи мне вот что: прошлой ночью нам грозила опасность? Какая-нибудь?       Мистическая, вот что он имел в виду. Он не знал и половины.       – Да, – сказал Рэндольф. – Так и было. Если хочешь знать правду, я подозреваю, что ты спас четыре жизни или, по крайней мере, четыре разума, когда зажёг ту свечу. Нет, я совершенно серьёзен. Если бы ты не сопротивлялся, если бы ты не вернул свет...       Он остановился как вкопанный.       – В чем дело?       – Ты принёс свет. Ты... принёс... Чёрт.       – Прошу прощения?       – Савл, персонаж Библии. Разве он не был непросвещённым?       – Ну, он был фарисеем, – сказал Сол. – Его имя было изменено на Павел, когда он обратился ко Христу. Более известный как апостол Павел, если это тебе что-нибудь говорит? Ты вообще хоть чему-то учился?       – Тебе лучше не знать, как я учился. Непросвещённый человек несёт свет. Чёрт возьми.       – О чём, если вообще о чём-нибудь, ты говоришь?       – Сол.       – Да, Рэндольф? – спросил Лэзенби тоном чрезвычайной вежливости, и даже посреди этих слов Рэндольф почувствовал, что улыбается.       – Чёрт возьми. Верно. У меня неприятное предчувствие, что у тебя, возможно, нет выбора в этом вопросе, но я всё равно предоставляю тебе его. Я доставлю тебя на железнодорожную станцию, в порт, даже за пределы страны, если ты отправишься сейчас. Это означает предоставить Пибоди самому себе, но я постараюсь помешать ему делать то, что он начал. Или, да поможет мне Бог, я расскажу тебе, что происходит, полностью и правдиво, насколько это в моих силах, и тогда ты пожалеешь. Твой выбор, но сделай его сейчас.       – Ты расскажешь мне, что происходит. Правда?       – Да. Ты, несомненно, мне не поверишь, а если и поверишь, тебе это не понравится.       Они все ещё стояли на дороге, глядя друг на друга, на простиравшуюся вокруг равнину. Рэндольф чувствовал себя невероятно видимым, как будто его можно было разглядеть за много миль. Как будто Сол мог видеть его всего.       – Предположим, ты начнёшь рассказывать мне, – сказал Сол, – и мне это не понравится. Что тогда помешает мне уехать от майора или из страны?       – Точно не я. Я бы попросил тебя хранить молчание, вот и всё. Но, честно предупреждаю, как только человек впутывается в эти дела, ему может оказаться трудно сбежать.       Возможно, уже слишком поздно, хотел добавить Рэндольф, но не был уверен, справедливо ли это или наоборот.       – Пойдём, прогуляемся.       Сол пошёл в ногу с ним.       – Куда мы идём?       – Никуда конкретно. Сваффхем Прайор, очевидно, – добавил он, поскольку невысокий путевой камень указывал, что такое место находится на расстоянии двух миль. – Какой Приор, я не могу сказать. Мне легче думать, когда я хожу.       – И мне. Тогда расскажи все.       – Ты уверен? – спросил Рэндольф. – Это довольно неприятные дела.       – Прошло много времени с тех пор, как всё было довольно приятно. Я хочу знать, что происходит.       Рэндольф глубоко вздохнул.       – Вероятно, именно то, о чём ты думаешь или чего боишься. Во что ты не хочешь верить.       Тишина.       – Ты хочешь сказать, что это было что-то сверхъестественно.       – Ты видел, как вспыхнуло дерево, – сказал Рэндольф. – Ты был на Кок-Лейн, когда существо нанесло удар, и ты почувствовал, как оно нанесло удар, и ты услышал, как я произнёс слова, которые ты не смог воспринять ни тогда, ни после. Ты знаешь. Ты знал прошлой ночью.       Ничего, кроме хруста гравия под ногами и слабого свиста ветра.       – Кто ты? – спросил наконец Сол. – Что ты?       Рэндольф засунул руки в карманы.       – Простой ответ: я Рэндольф Глайд, и я слежу за рядом вещей от имени страны.       – Ты сказал, что не работаешь на правительство.       – Не работаю. Мой долг я несу перед Англией. Я отвечаю перед королём и своей совестью.       Сол медленно кивнул.       – И каков трудный ответ?       – Что на небесах и на земле есть нечто большее, чем то, о чём мечтают философы. Разумы, отличные от человеческого, и места, отличные от этого. Я не пытаюсь быть загадочным: эти вещи сложны, и о них лучше не говорить, как ты обнаружил прошлой ночью.       – Прошлой ночью один человек рассказал нам историю, – сказал Сол. – Легенду, народную сказку. Джеффри де Мандевилль был головорезом двенадцатого века, а не дьяволом в человеческом обличье. Стены не кровоточили, когда он проходил мимо, потому что стены не кровоточат.       – Неверно. Я не знаю, кем был де Мандевилль изначально, и будь я проклят, если знаю, кто он сейчас, но вера работает странным образом. Ты говорил мне, что Эбчёрч использовал ритуальные выражения.       — Нет, он... ну, я полагаю, это можно назвать ритуалом.       – Он произнёс определённые слова в определённой форме и что-то призвал. Как бы ты это назвал?       – Но это же история! – вскрикнул Сол. – Вот почему это стало устоявшейся формой слов! Если бы что-то ужасное появлялось прямо у тебя за спиной и хихикало тебе в ухо каждый раз, когда ты рассказывал эту чертовщину, люди бы об этом не рассказывали!       – Ставлю пять шиллингов, что это не так. Но в целом ты совершенно прав. Я полагаю, что люди рассказывали эту историю безвредно или почти безвредно на протяжении веков. Позволяя вере копиться, создавая форму сказки, вливая её в другие силы, разрастаясь, как плющ вокруг дуба. Так это работает, так это работало всегда. Только, видишь ли, недавно всё изменилось. Нет смысла издавать сдавленные звуки, я пытаюсь объяснить очень важный вопрос.       – Позволь мне помочь, – сказал Сол. – Ты хочешь сказать мне, что сверхъестественное — то есть суеверия, фольклор, мифы — реально?       – Кое-что из этого. Люди, подобные твоему майору Пибоди, несут много чепухи и часто ошибаются. Дай-ка подумать. Ты когда-нибудь читал «Тайный журнал Саймона Фэксимала»?       – Истории о привидениях? Раз пятнадцать. Журнал Стрэнд в школе переходил из рук в руки за огромные суммы.       – Хорошее начало. Тогда ты должен знать, что Саймон Фэксимал был настоящим мужчиной, и Роберт Колдуэлл написал эти истории настолько точно, насколько мог, в пределах того, что можно безопасно рассказывать.       – Чёрт, – взорвался Сол. – Чёрт.       – Даю тебе слово. Я очень хорошо знаю приёмного сына Колдуэлла, он сам охотник за привидениями. Он по-прежнему живёт в доме Фэксимала на Феттер-Лейн. Тайный журнал – именно то, за что он себя выдаёт. Не вымысел.       —Но...       – Если ты прочтёшь отчёт о том, что произошло с вами прошлой ночью в Стрэнде, под именем Роберта Колдуэлла, не покажется ли тебе это похожим на его обычные истории?       Сол издал сдавленный звук. Они пошли дальше.       – Верно, – наконец сказал Сол. – Трудно поверить, что это не какой-то грандиозный, безмерно жестокий розыгрыш.       – Поверь мне. Меня для этого растили.       – Кто ты? – снова спросил Сол. – Пожалуйста, ответь как следует.       – Я оккультист. Я защитник королевства под королевским эдиктом. Я двадцать третий Глайд, выполняющий чрезвычайно древний долг, и я также, faute de mieux**, выполняю чужой чрезвычайно древний долг, потому что больше некому это делать. До Войны я был богатым и привилегированным отпрыском одной из великих и древних семей. Теперь я наполовину охотник за привидениями, наполовину не знаю кто, а мой мир разваливается вокруг меня на куски, смотрит в яму, которую большинство людей даже не видят, но она там есть. И она полна крови.       Он закрыл рот, не понимая, как это вырвалось, за исключением того, что он не мог вынести того, что теперь является Наследником Глайдов. Не с этим уязвимым, испуганным человеком в этом нечеловечески пустом месте. Глаза Сола были устремлены на него, широко раскрытые, наблюдающие.       – Звучит нехорошо, – сказал Сол через некоторое время. – С тобой всё в порядке?       – Конечно. О Боже. Ты хочешь знать правду?       – Да.       – Есть другие миры, другие места, за пределами или под нашим собственным, на расстоянии одного вдоха. Иногда люди призывают обитателей этих мест к нам. Иногда они пытаются проникнуть внутрь совершенно самостоятельно.       – Прошлой ночью существо, которое смеялось, – сказал Сол. – Оно было снаружи, и оно было в комнате, и то, и другое одновременно. Я услышал его прямо у себя за спиной, и майор Пибоди тоже, в то же самое время.       – Да. Не жди, что они будут играть по правилам, включая геометрию. Правил нет.       – Ты сказал, что история Эбчёрча вызвала его, потому что всё изменилось. Что ты имеешь в виду?       Рэндольф не хотел рассказывать эту часть. Он взглянул на путевой камень, его серая верхушка торчала из густой травы. Сваффхем Прайор, 2 мили.       – Другие миры всегда были с нами, и такие люди, как я, тоже. Оккультисты, подобные моей семье, поддерживали здоровье страны, и монарх — в последнее время правительство — позволил нам продолжать в том же духе. Однако к концу прошлого столетия ситуация начала меняться. Военные действия становились всё более механизированными, более промышленными по масштабам и характеру. Приближалась большая война, это было ясно любому дураку, и правительства искали новое и более мощное оружие. Пулемёты. Дредноуты. Иприт. Мы.       – Подожди минутку, – сказал Сол. — Ты же не хочешь сказать...       – Конечно, они использовали всё. Вся эта мощь, этот потенциал разрушения? Они всё использовали, как будто только и ждали шанса. Немцы, бельгийцы, французы, британцы. Помимо вашей шла ещё одна война — так мы её называем, Война Вовне – и вы, вероятно, даже слышали о ней. Я полагаю, ты читал о событии в Монсе?       – Ты имеешь в виду Ангела Монса?       – Это были не ангелы, – сказал Рэндольф. – О, друг мой, это были не ангелы. Это был первый Великий Призыв. Мы это начали, британцы. Мы — оккультисты, которым следовало бы сначала подумать, под руководством генералов, которых следовало бы расстрелять, — мы вызывали вещи, которых никогда не должно было быть, в невообразимых количествах. И мы разорвали вуаль в клочья.       – Вуаль. Как в «по ту сторону вуали»?       Рэндольф не был уверен, как он превратился из возвышенного хранителя знаний в рыдающего кающегося грешника, изливающего свой стыд, но если уж ему пришлось это сделать, то иметь умного исповедника было облегчением.       – Это несовершенная метафора для обозначения неосязаемой вещи. Вуаль или завеса, своего рода барьер между нашим миром и тем, что снаружи. Акт призыва пробивает дыру в вуали и приглашает вовнутрь внешнее. Это акт высшей глупости, и мы призывали, и призывали, и призывали. До Войны Вовне, возможно, история Эбчёрча была просто народной сказкой. Теперь это призыв. Он призвал и что-то пришло.       – Что пришло? Я имею в виду – что это было?       – Что-то, что восемьсот лет назад умерло в болотах, – сказал Рэндольф. – Что-то, что хотело потушить свет.       Хрусть, хрусть, шагали их ноги по дороге. Солнце пригревало шею Рэндольфа, отбрасывая короткую тень перед его ногами.       – Если ты пытаешься встревожить меня, то тебе это удалось, – сказал наконец Сол.       – Хорошо. Я хочу, чтобы ты убежал.       – Что произошло на Кок-Лейн?       – Что-то пришло. Это место веры, и это, кажется, ослабило вуаль.       – И ты прогнал это, что бы это ни было, – теперь в голосе Сола звучало что-то вроде озадаченного согласия. — Ты сказал... что ты сказал?       – Определённые слова, защитные. Старые и глубокие. Мой долг хранить эти слова и произносить их, когда это необходимо.       – Я не мог их вспомнить. Я пытался убедить себя, что отвлёкся.       – В мире нет такого внимания, которое позволило бы тебе запомнить их, – сказал Рэндольф. – Если бы я записал для тебя звуки, ты не смог бы их произнести. Я заплатил значительную цену, чтобы быть их хранителем.       – Кто ещё их знает?       – Никто. Я передам их кому-нибудь другому, прежде чем покину эту бренную оболочку. Вот как это работает.       Сол повернулся и, нахмурившись, посмотрел на него.       – А в Кэмлет Моут? Что ты там делал?       – Бог знает.       – Что?       – Я не знаю, – сказал Рэндольф. – Извини. Семья Глайд обеспечивала Хранителя Слов и Ходящего по Кэмлет Моут на протяжении двадцати трёх поколений. Я Хранитель, Ходящей была моя кузина Тереза. Она изучала это годами, сменив нашего дядю Арчибальда. Она бы знала, какое отношение ко всему этому имеют средневековые аристократы и чего хотел от тебя Кэмлет Моут. Я не знаю.       – Хотел от меня?       – Кэмлет Моут – один из краеугольных камней Лондона, жизненно важная защита. Если бы ты намеревался нанести вред городу или Рву, пить воду было бы неприятно. Вот почему я дал её тебе, я хотел выяснить, представляешь ли ты угрозу. Не могу сказать, могло ли это вызвать враждебные силы, с которыми ты встретился прошлой ночью.       – Почему бы тебе не спросить... э-э... Ходящую?       – Потому что это я.       – Что, прости?       – Тереза была Ходящей по Кэмлет Моут, – сказал Рэндольф. – Эта роль передавалась через мою семью только из уст в уста. До Войны эти важные секреты были известны трём людям: дяде Арчибальду, который был на пенсии, Терезе в качестве Ходящей и нашему юному племяннику Джерри, проходившему обучение. Но Тереза умерла на Ипре, и когда я вернулся в Англию, то обнаружил, что Арчибальд и Джерри мертвы и похоронены. Очевидно, от испанки, и самое забавное, что Арчибальд не записал ни единого грёбанного слова. Я потратил шесть месяцев, разбирая дом на части в надежде найти что-нибудь, что мне могло бы пригодиться, а потом назвал себя Ходящим по Кэмлет Моут, потому что никто другой не смог бы сделать это лучше. С тех пор я пытаюсь поддерживать одну из самых важных тайных защит Лондона, не имея ни малейшего представления о том, что я делаю. Наверное, мне не следовало давать тебе воду, но в то время это казалось хорошей идеей, и это всё, на что я был способен в течение многих лет. Прости.       – Всё это звучит крайне скверно, – сказал Сол через мгновение. – И тебе, должно быть, было чертовски тяжело. Потерять трёх членов семьи так быстро...       – О, я многое потерял. На Втором Великом Призыве нас было семеро, и я был единственным, кто выжил. Мой кузен Валентин уже погиб в бою при Монсе, Вернон сгорел заживо во французском замке, о чем никто не сожалел, а Джерри был единственным ребёнком, которого когда-либо произвёл на свет представитель моего поколения. Я последний Глайд.       Сол остановился и, повернувшись к нему лицом, легонько коснулся его руки.       – Боже мой, Рэндольф. Мне так жаль.       Его тёмные глаза были полны чувств, брови сведены вместе, мысли были только о потерях Рэндольфа, а не о его собственном адском беспорядке. Это было, осознал Рэндольф, именно то, чего он ожидал.       – Спасибо. Это было так давно.       Он продолжил идти, вместо того чтобы принять сочувствие, которого не заслуживал, не говоря уже о том, чтобы совершить какую-нибудь чёртову глупость, например, упасть в объятия Сола на общественной дороге только потому, что у него была детская потребность в утешении.       Сол догнал его через несколько шагов. Рэндольф заговорил прежде, чем он успел сказать что-нибудь ещё.       – Итак, вот и вся история. Истина, за которой гоняются такие идиоты, как твой Тупеди.       – Пибоди. Ты не думаешь, что... он знает об этом?       – Похоже, он собрал какую-то информацию. Посмотрим, что я смогу из него вытянуть сегодня вечером.       – Что произойдёт сегодня вечером?       – Мы с викарием церкви Святой Марии придём на ужин к Эбчёрчам. Если появятся какие-либо зловещие проявления, вы можете предоставить их мне. Я бы с удовольствием поразмялся.       —Как, чёрт возьми...       – Викарий – мой коллега.       – Викарий, – повторил Сол. – Конечно же.       – Нас много. Оккультисты, учёные и охотники за привидениями, религиозные мужчины и крайне нерелигиозные женщины. Все мы крайне заинтересованы в том, чтобы вуаль не разорвалась сильнее, чем это уже произошло.       – Тайное общество?       – Неформальное объединение.       – Подожди минутку. Ты говоришь, что то, что произошло на Войне, было санкционировано, что правительство знает об этом деле с вуалью. Почему не созданы официальные органы?       – Есть. В Уайтхолле есть отдел, полностью посвящённый оккультным вопросам.       – Боже правый! Что ж, отлично.       – Вовсе нет, – сказал Рэндольф. – Это захват власти. Большинство ведущих оккультистов страны погибли на Войне, те, кто остался – молодые, старые или трусы. Уайтхолл увидел исключительную возможность захватить контроль над областью, которая до сих пор ускользала от правительства. Это выгодно для них и привлекает людей, которые боятся суровой правды. Теневое министерство предлагает всем нам структуру, на которую можно положиться, и авторитет, которому можно доверять. К сожалению, нельзя забывать о том, что именно эти тупицы вызвали нынешнюю ситуацию.       – Что ж, я понимаю. Но если кто-то пытается что-то предпринять...       – Если только. Первоочередная задача Теневого министерства – утвердить свою власть. Обсуждать текущий кризис – значит подвергать сомнению компетентность Уайтхолла. Департамент прислушается ко мне, когда я присоединюсь к нему, до тех пор мои протесты носят панический характер, непатриотичны и наносят ущерб моральному духу.       – Тогда, разве тебе не стоит присоединиться к нему?       – О, я мог бы потребовать место за самым высоким столом и использовать его, чтобы поднять большой шум по поводу того, что нужно делать, – сказал Рэндольф. – Но люди этого не увидят. Они увидят только, что Наследник Глайдов присоединится к Теневому Министерству, отдав им моё, с моего одобрения. Это побудило бы людей подчиняться приказам Уайтхолла, а я, видите ли, знаю, какого рода приказы они будут отдавать.       – Господи, – сказал Сол. – Как так получается, что что бы ты ни сказал, ситуация начинает выглядеть только хуже?       – Кто-то ещё недавно говорил мне примерно то же самое. Хотел бы я приписать это себе, но так уж обстоят дела.       — Да, ну, это... Извини, мы пропустили поворот?       – В переносном смысле?       – Нет, в буквальном смысле. Я мог бы поклясться, что до Сваффхем Прайора было две мили, когда мы отправились в путь.       Рэндольф посмотрел на путевой камень. На нем было написано: Сваффхем Прайор, 2 мили.       – Чёртова сельская местность. На последнем тоже так говорилось.       – Сельские мили, – сказал Сол. – Должно быть, мы пропустили боковую дорогу, не могу сказать, что обратил на это внимание. Может, нам вернуться? Майор Пибоди сейчас в Росток Хаусе, осматривает коллекцию мистера Эбчёрча, и я сказал ему, что просто прогуляюсь.       – Мы можем вернуться по своим следам.       Они одновременно повернулись и пошли обратно по длинной прямой дороге. Несколько минут прошло в молчании. Рэндольф был благодарен за это. У него не было привычки говорить откровенно, он не собирался так много выплёскивать наружу, тем более говорить о своих многочисленных неудачах. Он предпочитал запирать их внутри, а не сталкиваться с сочувствием или признавать слабость. Он не был уверен, почему рассказал Солу больше, чем собирался, за исключением того, что этот человек был напуган и одинок, и ему нужно было знать, и было чудовищно жестоко оставлять его в замешательстве, даже если ценой было заставить его ужаснуться.       Причина в этом, а ещё в том, что Рэндольф тоже был один.       С этим ничего нельзя было поделать, и это не было поводом для жалости к себе или потакания своим слабостям. Он просто хотел поговорить, вот и всё, а с Солом было удивительно легко разговаривать. А ещё было на что посмотреть, но сейчас было не время для подобных мыслей, он только что перевернул весь его мир с ног на голову.       – Что ты имел в виду, говоря о моем имени? – наконец спросил Сол. – Непросвещённый, кем бы он ни был?       – Как ты относишься к прорицателям?       – Ты имеешь в виду таким, как Джоанна Сауткотт?       – Да, за исключением того, что её пророчества – полная чушь. На самом деле я имел в виду Джо Колдуэлл, родственника Сэма, прорицателя с замечательными способностями и лишь относительной непостижимостью. Мы недавно получили письмо с предупреждением от Джо.       – О чём?       – Понятия не имею. Такова природа пророчеств. В нём говорится так: никакой знак не укажет вам пути, никакое оружие не спасёт вас, дурак и подлец могут сделать то, чего не смог бы император, а непросвещённый человек принесёт свет. Что это значит, я не могу сказать, но такой дар, как у Джо, можно увидеть раз в столетие. И ты был непросвещённым — по имени, на деле и метафорически — когда встал, чтобы взять те спички. Ты вернул свет, и поверь мне, тьма надвигалась на тебя.       – Но... – Сол выглядел так, словно подыскивал слова. – Зачем прорицателю что-то говорить обо мне?       – Бог его знает. Может быть, дело вовсе не в тебе, я могу ошибаться. Но не стоит игнорировать Джо Колдуэлл.       Солнце припекало ему затылок. Рэндольф сдвинул шляпу, чтобы получить побольше тени.       – Нет, правда, – сказал Сол, – это не имеет смысла. Что ж, ничто из того, что ты сказал, не имеет смысла, но особенно не имеет смысла, что это должно касаться меня. Я ничего не делаю! И майор Пибоди... Что, чёрт возьми, не так с этими людьми?       – Что, прости?       Сол указал на путевой камень перед ними.       – Ради всего святого. Я бы сказал, что это был розыгрыш, но я не могу представить, что на это можно было потратить столько бессмысленных усилий.       Рэндольф взглянул на него. На путевом камне значилось: Сваффхем Прайор, 2 мили.       – Мы развернулись, – сказал он.       – Как странно.       – Мы развернулись, – повторил Рэндольф. – Мы развернулись на прямой дороге и вернулись по своим следам. Не так ли?       – Конечно, мы это сделали.       – Так как же получилось, что солнце было позади нас как раз перед тем, как мы развернулись, и находится позади нас сейчас?       Рука Сола переместилась к затылку.       – Мы так долго шли? – он вытащил дешёвые часы-брелок и прищёлкнул языком. – Чёрт возьми. Остановились.       Рэндольф достал свои часы и с обескураживающим отсутствием удивления увидел, что они тоже остановились.       – Позволь мне ткнуть пальцем в небо. Твои остановились на двадцать первой минуте двенадцатого?       – Откуда, чёрт возьми, ты это знаешь?       Рэндольф посмотрел вниз на тень, скопившуюся у его ног, чувствуя тепло на затылке, затем неторопливо повернулся. Тень и тепло двигались вместе с ним. Он поднял глаза и, не слишком удивившись, заметил, что небо затянуто дымкой, из-за которой не было видно солнце.       Сол ещё не заметил этого, хотя тоже поворачивался по кругу.       – Я не вижу никакого города. Я вообще не вижу никаких зданий. Какого дьявола… Так, послушай, до Беруэлла или Сваффхема не больше мили. Если мы просто продолжим идти, то доберёмся до одного из них.       Рэндольф не был в этом так уверен, но попробовать стоило.       – Действительно. В какую сторону?       – Обратно в Баруэлл. О, ради всего святого, – Сол снова обернулся, огляделся и разочарованно рассмеялся. – Я не могу сказать, в какую сторону мы направлялись. Я был менее дезориентирован в пустыне, чем сейчас. Что ж, если мы окажемся в Сваффхеме, то, возможно, сможем нанять машину или даже позвонить Эбчёрчам, чтобы майор Пибоди не подумал, что я свалился в канаву.       – Я был бы рад оказаться в Сваффхеме, – сказал Рэндольф. – Пошли.       Он двинулся в путь, считая шаги и шепча цифры вслух. Сол бросил на него взгляд, но не спросил, что он делает, просто молча вышагивал, пока они шли, единственные фигуры на этом огромном плоском ландшафте.       Преодолев четыреста тридцать три шага, они достигли следующего указательного камня, и Рэндольф нисколько не удивился тому, что увидел.       – Сваффхем Прайор, две мили, – сказал Сол. — Сваффхем… что за чёрт?       – Действительно, что. Была двадцать одна минута двенадцатого и две мили до Сваффхем Прайора, когда мы шли по этой дороге, ни о чем не заботясь, – сказал Рэндольф. – Сейчас двадцать одна минута двенадцатого и две мили до Сваффхем Прайора, и я очень боюсь, что ещё некоторое время будет двадцать одна минута двенадцатого и две мили до Сваффхем Прайора. Мне жаль, Сол. Нас поймали.              *Верхний ярус стен центрального нефа базилики, расположенный выше крыш боковых нефов и прорезанный окнами.       **За неимением лучшего (фр.)