Призрачный остров

      Из всех способов поваляться на поросшем травой склоне с красивым полуобнажённым мужчиной в объятиях, подумал Рэндольф, это, пожалуй, наименее удовлетворительный, который он мог себе представить.       Солу было холодно, от него воняло гнилью с болот, и он был напуган. И болезненно храбр. Как он пережил последний, каким бы долгим он ни был, период с тех пор, как его жизнь превратилась в сверхъестественный хаос, Рэндольф не мог себе представить, за исключением того, что он уже видел суть этого человека. Крепкая порода, как говорилось в песне*, выдерживает всё, что может обрушиться на него.       Морально, по крайней мере. Сол не был подготовлен к борьбе с кошмарами из болот, да и не должен был. Это была работа Рэндольфа.       Он огляделся. Территория замка была ничем не примечательной для обычного глаза: пара разрушенных каменных стен на прямоугольном возвышении. Края немного приподнимались там, где раньше были основания оборонительных сооружений, и опускались до остатков рва. Он так и не был достроен.       Рэндольф видел всё это иначе. Он увидел огромные деревянные частоколы, надёжно ограждавшие город снаружи, широкое пространство рва за ним, возвышающиеся вокруг каменные здания. Всё это было окутано лунным серебром, полупрозрачное, сотканный из паутины образ того, что когда-то было или могло быть.       Вероятно, здесь они были в безопасности. Чудовище, легенда о котором бродила по болотам, получило смертельную рану на этой земле, и этого нельзя забыть.       Он получил смертельное ранение, его отнесли обратно в церковь Темпл и подвесили на дереве, как говяжий бок. Рэндольф поставил бы деньги на то, что так его заманили в ловушку, грязная душа Хозяина Лондона, навечно порабощённая на благо города. Обычно он не одобрял подобные вещи, но де Мандевилль явно доигрался сам.       Этот ужасный человек был ещё и хранителем Тауэра, а значит, находился в непосредственной близости от другого ключевого объекта. Рэндольфу всё это не нравилось, кроме того, что Сол Лэзенби лежит рядом с ним, едва одетый, и ровно дышит.       Он посмотрел. Ему не следовало, но он посмотрел и увидел, что Сол слегка серебрился, как будто его кожа светилась. Рэндольф видел паутинный след своего пиджака, но его интересовал только мужчина под ней. Длинные стройные ноги, тёмные яркие глаза, обнажённый и сияющий.       – У меня такое чувство, что ты смотришь на меня, – сказал Сол.       – Так и есть.       – Есть какая-нибудь причина?       – На тебя приятно смотреть.       Сол издал подобие смешка.       – Это громкое заявление. В темноте все кошки серы.       – Я вижу, – напомнил ему Рэндольф.       Сол затих на мгновение.       – Это ставит меня в довольно невыгодное положение, не так ли?       – Только если бы я планировал воспользоваться своим выгодным положением, – и, Боже, как ему этого хотелось. – С тобой всё в порядке?       – Думаю, да, – серьёзно ответил Сол, словно оценивая состояние какого-то древнего артефакта. – Я совершенно сбит с толку, довольно напуган и безнадёжно полагаюсь на тебя, но... что ж, на тебя можно положиться.       – Я делаю всё, что в моих силах, – сказал Рэндольф. – Скажем так, тебе не причинят никакого вреда, который я мог бы предотвратить.       – Я уверен в этом. Спасибо.       После всего, что Сол пережил на войне, после многих лет попыток встать на ноги, вряд ли было приятно снова оказаться беспомощным. Сейчас с этим мало что можно было поделать, хотя Рэндольф принял мстительное решение вбить ещё несколько гвоздей в крышку гроба того, кто или что стояло за этой шарадой, как только он возьмёт её под контроль.       – Могу я спросить, – сказал Сол. – Почему в замке безопасно? В том смысле, что мы не находимся ни за какими стенами, насколько я успел увидеть.       – В этом месте наш друг из двенадцатого века проиграл свою последнюю битву. Я чувствовал, что, если замок вообще существует, он сможет противостоять монстрам.       – И мы все ещё, э-э-э, находимся к востоку от солнца и к западу от луны? Я имею в виду, что, когда наступит рассвет, я окажусь с голойзадницей на развалинах замка Беруэлл, а пожилая леди будет колотить меня своим зонтиком?       – Я могу только молиться, чтобы так и было. Во-первых, это означало бы, что мы дома, а во-вторых, я бы заплатил, чтобы увидеть это.       – Да, наслышан я о вас, выпускниках частных школ.       Рэндольф громко рассмеялся, запрокинув голову. Сол тихо дрожал в его объятиях, смеясь в темноте, и Рэндольф почувствовал, что безмерно рад.       – Чёрт возьми. В какую школу ты ходил?       – Местную грамматическую, потом Оксфорд, колледж Святого Иоанна. Ты?       – Итон, потом колледж Святого Иоанна, Кембридж.       – Хa. Мы оба – выпускники Иоанна.       – Это не всё, что у нас общего, – сказал Рэндольф. – Я нахожусь в затруднительном положении. Я могу видеть в темноте, помимо других талантов, которыми ты не обладаешь, и, хотя я понятия не имею, что сейчас происходит, я привык к такого рода вещам в целом. В то время, как ты в данный момент зависишь от меня.       – И следовательно?       Рэндольф глубоко вздохнул.       – И, следовательно, с моей стороны было бы подло предлагать что-либо из того, о чём я думал почти с того момента, как я тебя увидел.       – Подло – это довольно грубо, – сказал Сол. – Возможно, не по-джентльменски. О чём же ты думал?       – Подло, – твёрдо сказал Рэндольф. – Даю тебе слово, что, само собой разумеется, я бы с достоинством воспринял отказ, но мы оба знаем, что мужчины – лжецы. Ах ... Много чего, но, Боже милостивый, я бы хотел найти места, которые заставляют тебя стонать. Ты кажешься мне человеком, которого можно было бы щедро одарить вниманием и лаской.       – Если бы я уже не чувствовал, что могу доверять тебе, я бы стал сейчас, учитывая, что обычно ты появляешься и исчезаешь совершенно неожиданно, а также никогда не отвечаешь на вопросы. Сгибы моих коленей и локтей, веришь или нет, как и обычные места. Хотя я бы не рекомендовал этого делать, пока не приму ванну.       – Обычно я бы не стал волноваться, но мне не нравится мысль о том, чтобы класть себе в рот что угодно отсюда. Или тебе.       – Не волнуйся, – сказал Сол. – Я уверен, мы справимся.       Рэндольф закрыл глаза. Он хотел Сола, но в своё время ему хотелось многих мужчин. Раньше он так себя не чувствовал: не то, чтобы он боялся спросить, но очень хотел сделать всё правильно.       – Допустим, могу ли я быть достаточно подлым, чтобы сделать попытку сегодня вечером...?       – Если ты можешь видеть в темноте, то, вероятно, видишь, что я жду, когда ты меня поцелуешь. Я бы сделал это, но мне пришлось бы гадать, где у тебя лицо.       – Тут, – сказал Рэндольф и повернулся.       Лицо Сола отливало серебром, губы слегка приоткрылись. Он не выглядел испуганным. Рэндольф встретил его гостеприимный рот. Губы Сола были тёплыми, его язык мягко порхал, кожа была такой чисто выбритой, как будто с утра и вовсе не прошло времени, хотя оно на самом деле не прошло. Он неловко пошевелился – даже слепо, не надо было забывать, что он, чёрт возьми, ничего не видит – и Рэндольф тоже пошевелился, пока они не оказались лицом к лицу, тело к телу, дыхание к дыханию. Руки Сола скользнули вверх, в волосы Рэндольфа, Рэндольф опустил свои вниз, под пиджак. На секунду он забыл, что Сол под ним обнажён, прикосновение пальцев к обнажённой коже потрясло его почти так же, как и Сола, судя по тому, как у него перехватило дыхание.       Рэндольф остановился, его руки замерли, Сол кивнул, не отрываясь от его рта, его собственные руки скользнули вниз по полотняной рубашке Рэндольфа и потянули её там, где она была заправлена за пояс.       Это показалось совершенно справедливым. Рэндольф позволил своим рукам блуждать, пока они целовались, наслаждаясь нежными движениями рта Сола, ощущая форму лопаток, изгибы позвоночника Сола, осторожные, методичные прикосновения пальцев, когда Сол расстёгивал пуговицы рубашки. Он раздвинул полы одежды, стянул ткань с плеч Рэндольфа вниз по рукам, а затем его руки снова поднялись и опустились прямо на плечи Рэндольфа.       Пальцы Сола напряглись. Он оторвался от губ, и Рэндольфу пришлось сжать челюсти, чтобы самому не отдёрнуться от этого прикосновения. Большие пальцы касались шрамов у него под ключицами, кончики остальных пальцев – шрамов на спине.       – Рэндольф, – позвал Сол. – Что я чувствую?       – Шрамы.       – Одинаковые, с обеих сторон, спереди и сзади?       – Именно.       – Рэндольф.       – Поверь мне, тебе лучше не знать, – сказал Рэндольф. – Это никак не улучшит настроение.       – И увиливание тоже. Почему у тебя... Такое чувство, будто что-то прошло прямо насквозь, – в его голосе звучало поражённое недоверие. – Они сквозные.       – Крюки.       – Крюки, – повторил Сол.       – Я несу Слова, которые человеческий разум не способен вместить. Я вижу в темноте. До некоторой степени я могу управлять людьми. У такого рода вещей есть цена, и она была такова.       – Крюки, – снова повторил Сол. — Но...       – Девять дней и ночей, подвешенный на крюках в плечах на дереве. Если ты думаешь, что это было неприятно, ты прав.       Руки Сола поднялись, обхватив его лицо.       – Рэндольф. Боже мой. Кто это с тобой сделал?       – Конечно, это сделал я. Ну, мой отец, но это не могло было быть сделано без моего содействия. Это то, для чего я был рождён.       – Это дьявольщина, – сказал Сол. – Это чудовищно. Твой отец.       Рэндольф старался не вспоминать об этом. Древнее железо, застывшее выражение лица отца, боль. Его собственная запоздалая отчаянная мольба о том, чтобы это остановилось, чтобы это прекратилось. Отец говорил, что он не умолял, когда пришла его очередь, хотя Рэндольф всегда в этом сомневался, так же как и сомневался, не было ли холодное отсутствие привязанности у его отца результатом того, что он знал, что ему придётся сделать со своим сыном.       – Это семейная роль, – повторил он. – От отца к сыну, а иногда и к внуку или племяннику. Это должно быть сделано, иначе Слова будут потеряны.       – А как насчёт тебя? – спросил Сол. – Ты собираешься стать отцом ребёнка и подвесить его на крюках к дереву?       – Я бы так и сделал, – сказал Рэндольф, слова были слышны в темноте. – Видишь ли, я собирался жениться на моей кузине Терезе. Конечно, это был бы договорной брак… с обеих стороны, должен добавить, она не хотела оставаться с одним мужчиной даже на вечер, не говоря уже о жизни. Мы не романтичная семья. Но она была моей самой близкой подругой. По-своему это сработало бы. И она умерла во время второго Великого Призыва, крича сквозь кровь и битое стекло, и меня не было с ней.       Руки Сола, все ещё лежавшие у него на плечах, напряглись, и Рэндольф почувствовал, что его тянут вперёд, в тёплые объятия. Секунду он сопротивлялся, затем сдался, усилием воли расслабив затёкшие мышцы.       – Мне очень жаль.       – Мне тоже, – сказал Рэндольф. – Мне жаль, что она мертва, и мне жаль, что я не могу выполнять её работу, и мне жаль, что я потерплю неудачу во всем, потому что я не могу… мысль о том, чтобы завести ребёнка, сделать с ним это, объяснять… я не могу.       – Конечно, ты не можешь, – дыхание Сола теплом коснулось его виска, его прикосновение было таким успокаивающим. – Боже милостивый, это отвратительно. Это обязательно должен быть Глайд? Я клянусь небесами, ты можешь найти взрослого добровольца, а не заводить ребёнка для какой-то цели?       – О, естественно. Это всего лишь вопрос поиска кого-то, кому можно доверить такой уровень власти и ответственности, кого не учили этому с детства, но, тем не менее, может справиться. И отказаться от долга, который был единственной ответственностью моей семьи на протяжении двадцати трёх поколений.       – Полагаю, это имеет значение, – тон Сола говорил о том, что он не предполагал ничего подобного.       – Для моего отца этого было достаточно, чтобы он воткнул крюки мне в плечи, а я позволил ему. Немыслимо было не сделать этого. А потом все умерли, и будь я проклят, если знаю, что сейчас имеет значение.       – Нет, – губы Сола коснулись его уха. – Бедняга.       – Я не нуждаюсь в сочувствии.       – Откуда ты знаешь? Ты его получал когда-нибудь вообще?       Рэндольф издал подобие смешка.       – Не очень много. Люди возлагают большие надежды на мою семью.       Руки скользнули вверх и обхватили его лицо, тёплые и твёрдые.       – Я возлагаю на тебя очень большие надежды, – сказал ему Сол и потянулся для поцелуя.       Рэндольф встретил это яростно. Они целовались в напряжённой тишине, в темноте, в глазах Рэндольфа вспыхивало серебро, губы и языки дарили единственное утешение, на которое они были способны, с отголоском нужды военного времени. Рэндольфу было хорошо знакомо это чувство – отчаянная потребность в тепле и общении перед лицом вещей, слишком больших и ужасных, чтобы их можно было понять. Он не сомневался, что Сол тоже был с этим знаком.       Однако это было не похоже на почти яростные укусы и толчки во время секса на войне. Это было не в характере Сола и не то, чего Рэндольф хотел от него. Это были руки и кожа, и просто прикосновения в темноте.       Теперь Рэндольф лежал на спине, Сол склонился над ним. Рэндольфу хотелось бы разглядеть его как следует, не только другим зрением, но, по крайней мере, он мог чувствовать. Он провёл руками по упругой заднице, когда Сол прижался к нему, их возбуждённые члены оказались вместе в ловушке между их телами, разделённые только тканью. Он хотел прикасаться, он хотел заставить Сола стонать и извиваться, он хотел видеть его лицо, когда он достигнет оргазма. «Он был бы одним из тех мужчин, которые выглядят измученными, когда кончают», подумал Рэндольф и при этой мысли впился ногтями в спину Сола.       – Боже, – прошептал Сол ему в губы. – Хотел бы я видеть тебя. Хотел бы я видеть. Не отпускай.       – С тобой всё в порядке?       – Нет, – руки нащупали пояс Рэндольфа, зажатого между телами. – Нет, со мной, чёрт возьми, не всё в порядке. Я ничего не вижу, я не знаю, где я, и это похоже на конец света, – он расстегнул пуговицу и просунул руку внутрь. Его пальцы наткнулись на твёрдый член Рэндольфа, неуклюжее прикосновение, которое тем не менее заставило его громко ахнуть. – В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною. Я пытаюсь не думать об этом. Ради Бога, отвлеки меня.       Рэндольф приподнял бёдра, чтобы стянуть брюки и панталоны. Сол воспользовался этим движением, чтобы потянуть его на себя, так что они перекатились, Сол приземлился на спину на траву, где, по крайней мере, он мог чувствовать твёрдую землю, Рэндольф склонился над ним, прижимаясь ближе, желая прикоснуться к каждой частичке тела этого мужчины сразу. Он приник ртом к шее Сола, облизывая и покусывая то место, где он сам был наиболее чувствителен. На шее Сола висела тонкая цепочка с какой-то тяжёлой безделушкой, которая упала набок, он продолжил, пока Сол не начал извиваться под ним, постанывая.       – Чем бы ты хотел отвлечься? – спросил наконец Рэндольф.       – Как ты относишься к содомскому греху? – спросил Сол с серебристой тенью улыбки в темноте, и от этой отважной попытки, у Рэндольфа защемило в груди.       – Дорогой мальчик, твоё толкование Библии либо ужасно, либо превосходно.       – Что?       – Грехом Содома было высокомерие. Что, я охотно признаю, характеризует меня до последней буквы. Но, если ты хочешь потрахаться, это тоже подходит.       – Ты действительно самый невыносимый… Прекрасно. Трахни меня высокомерно.       Рэндольф не чувствовал себя высокомерным, он редко в своей жизни чувствовал себя так неловко. Сол был храбр и красив и заслуживал гораздо большего, чем грубый и быстрый секс на траве, но это было то, чего он хотел, и, действительно, всё, что Рэндольф мог предложить.       Он сбросил обувь и одежду, не двигаясь со своего места над Солом, позволив одной руке блуждать по его груди и подниматься ко рту. Сол поймал его палец и пососал, плотно сжав губы, обернув вокруг него язык, старательно смачивая.       – Я хочу попробовать твой член на вкус, – прохрипел Рэндольф. – Что, как уже отмечалось, будет плохой идеей, пока ты не помоешься, но если бы ты мог записать это в мой счёт на потом...       Сол издал звук согласия, сильнее посасывая палец. С таким же успехом это мог быть член Рэндольфа, ощущение было до смешного эротичным. Рэндольф неохотно отстранился, поплевал на ладонь для дополнительной смазки и опустил руку вниз, к промежности Сола. Он увидел, как открылся рот Сола, почувствовал дрожь его тела, услышал его тихий вздох…       Позади них раздался крик. Влажный, хриплый, приглушённый булькающий гул, волна болотного зловония, накатывающая, как древняя влажная гниль, а затем хор эхом отдающегося воя со всех сторон.       – Господи! – завопил Сол, дёрнувшись под ним, когда Рэндольф отпрянул. – Рэндольф!       – Здесь, я здесь, – Рэндольф схватил его за руку. – Ты со мной. Я вижу тебя.       – Что ещё ты видишь?       – Я собираюсь встать. Оставайся на месте, – Рэндольф поднялся на ноги и осмотрелся.       Призрачный замок всё ещё мерцал серебром, но за его стенами поднимались когтистые фигуры, заросшие сорняками, с игольчатыми ртами, лишённые света. Множество форм. Окружавших их.       – Чёрт.       – Только посмей мне ничего не сказать, – процедил Сол сквозь зубы.       – У стен около пятисот болотных гренделей. Я не знаю, выдержит ли оборона. Я думаю, возможно, нет.       – Если подумать, я не хотел этого знать, – Сол стоял, обнажённый, если не считать пиджака, со сжатыми кулаками. – Мы можем драться?       – Конечно, мы можем.       – Сможем ли мы победить?       Раздался ещё один булькающий крик и режущий звук. Рэндольф посмотрел на серебристую стену замка и увидел отметины, следы длинных царапин с другой стороны на стенах, и пятно цвета ночи, которое наводило на мысль, что кто-то пробил его когтем. Пока он смотрел, пятно превратилось в разрыв, медленно и ужасно уверенно.       – Этого я не могу обещать.       Голова Сола откинулась назад, подбородок вздёрнулся. Голый, беспомощный, незрячий и все ещё не сдающийся.       – Хорошо. Что ж. Тогда веди меня.       – Я ещё не закончил, – сказал Рэндольф. – Я не могу обещать победу, но, клянусь Богом, я намерен добиться её. Мне нужно кое-что сказать болотным монстрам и тому безумному духу давно умершего психа, который может стоять за ними. Мне нужно кое-что сказать тому, кто спровоцировал это, и всем силам, удерживающим нас здесь против нашей воли. Моей воли, – он повысил голос. – Я Хранитель Слов Вёлунда, Ходящий по Кэмлет Моут, Лесной Человек из Лесных Людей. Я Рэндольф Глайд, и я говорю leoht**!       Свет вспыхнул от его крика, раскатившись наружу подобно беззвучному грому, волна зелёного и жёлтого пятнистого солнечного света, жизнь в мёртвой стране. Он осветил замок, превратив серебристые несуществующие стены в сплошной камень, заставив травяных болотников отползти назад с хором визга и воя. Рэндольф успел увидеть, как Сол уставился на него с перекошенным от изумления и страха лицом, прежде чем всё исчезло.       – Рэндольф? – прошептал Сол. – Это не сработало?       Рэндольф снова схватил его за руку.       – Такой свет – это дар. Если ты хочешь, чтобы он продолжил сиять, мы должны сделать это сами.       – Э-э... – голос Сола дрожал. – Я что-то вижу. Немного. Похоже на серебро.       Рэндольф был бы поражён, если бы он не смог. Стены замка сверкали в его собственных глазах от силы, к которой он обратился, возвышаясь своей мощью.       – Всё в порядке.       – А что с ней? – хрипло спросил Сол.       Рэндольф быстро обернулся и увидел. К ним приближалась женская фигура. Она была соткана из серебра и теней, с изогнутыми губами, улыбающимися глазами, с волосами, подстриженными в стиле военного времени.       – Тереза?       – Рэн, – сказала она, или, по крайней мере, её губы шевельнулись, и звук прошелестел вокруг него. – Дорогой. Ходящий, конечно.       – Мне пришлось. Больше никого не осталось. Мне жаль.       Фигура Терезы колыхалась, как шёлковый шарф на ветру.       – Ты не Ходящий.       – Я знаю, – в отчаянии сказал Рэндольф. Она уже угасала, слишком быстро, её глаза проваливались в ночь. – Останься со мной, Ти.       – Они возвращаются, – сказал стоящий рядом Сол. – Рэндольф? Я слышу их. Твари возвращаются.       – Рэн... – шёпот Терезы был унесён ветром, её фигура заметно рассеивалась.       – Leoht, – он направил свет на Терезу, не обращая внимания на существ, царапающих стены. Волна света окутала её и сделала материальной. – Поговори со мной!       – Ты не Ходящий, – снова сказала Тереза.       – Я знаю, чёрт возьми! Скажи мне, как быть!       Тереза покачала головой.       – Не со Словами. Ты не сможешь вынести всего этого. Пытаться немного самонадеянно.       – И что тогда? – Рэндольф чувствовал давление за стенами. Не просто от существ, а от растущей силы, злобной, гневной, очень старой и очень испорченной. Он подозревал, что знает, что это было или когда-то было. – Кого ещё ты предлагаешь?       Тереза повернулась к Солу.       – Нет, – сказал Рэндольф. – Нет. Ты не можешь...       – Это ты не можешь, – Тереза обращалась к нему, но её серебристый взгляд был прикован к Солу. – Вуаль слишком тонка. Защита исчезает. Рву нужен Ходящий. Он испил.       – Только не он, – настойчиво сказал Рэндольф. – Не надо. Пожалуйста.       – Солдат? – она подняла руку, указывая пальцем на Сола, намеренно имитируя знаменитый плакат. – Ты нужен своей стране.       Сол был так же не похож на солдата, как и любой другой живой человек, обнажённый под пиджаком Рэндольфа, но его спина была прямой.       – Что вы хотите, чтобы я сделал?       – Подожди, – сказал Рэндольф. — По крайней мере, он должен понять...       – Нет времени. Нет выбора. Твоё разрешение? – спросила она Сола.       Его взгляд метнулся к Рэндольфу и снова к Терезе.       – Да, мэм.       Тереза улыбнулась той восхитительной озорной улыбкой, по которой так скучал Рэндольф. Она была полупрозрачным серебристым призраком, но её улыбка ничуть не изменилась. Она взяла лицо Сола в ладони, подалась вперёд и поцеловала его. Он издал единственный испуганный звук.       – Leoht, – свирепо сказал Рэндольф, упираясь ногами в землю и выпрямив колени. Его плечи ныли от старой знакомой боли, когда он снова и снова призывал свет, так что тот едва колебался между волнами. – Leoht.       Тереза была почти осязаемой в его глазах, её лицо и руки были почти реальными, её рот на губах Сола. Она целовала его или дышала в него, и другим зрением Рэндольф мог видеть, как усики плюща вьются из её ушей, глаз, рта и пальцев, вплетаясь в Сола.       Если Сол не кричал, то только потому, что не мог. Во рту у Рэндольфа был привкус зелёных листьев и свежего дерева. И он не мог остановить это, не стал бы, даже если бы мог, потому что Тереза знала своё дело, а Кэмлет Моут нуждался в Ходящем. Неважно, что это сделало с Солом, уже пережёванным и выплюнутым одной войной, втянутым в другую, и оба раза поцелуем.       Всё, что Рэндольф мог сделать для женщины, которую любил, и для мужчины, которого хотел – это заставить всё это сработать. Поэтому он призывал свет до тех пор, пока у него не заныли кости, пока он не почувствовал запах древнего камня вокруг себя и бормочущих болотных тварей, убегающих от обстрела, пока Тереза не превратилась в блеклое облачко тумана на расслабленном лице Сола.       – Ти? – прохрипел он. – Сол?       Сол обернулся, или был повернут, потому что не было похоже, что его мышцы работали, и всего на секунду, когда свет померк, Рэндольф увидел глаза Терезы, улыбающиеся с лица Сола. Он решительно шагнул вперёд, схватив Сола за руки, и Тереза наклонилась и поцеловала его в губы. Поцелуй, которым они обменялись бы в день свадьбы, тот, который он так и не подарил ей.       Дорогой, прошептал ветер. Удачи. Береги его.       А потом она ушла, и стало темно, если не считать серебряного замка, который сиял вокруг них, и Рэндольфа, целовавшего Сола. Державшего его, или удерживавшего, и когда он осознал это, Сол упал в его объятия без сознания.              *В оригинале: Heart of Oak. Это официальный марш Королевского военно-морского флота Великобритании. В эпоху парусного флота корабли строили из этой самой твёрдой части дуба.       **Свет (ст. англ.)