Призрачный остров

      Ванная Рэндольфа была абсурдной. Сола это не удивило — он читал о роскоши этих новых апартаментов с обслуживанием, и богатство жильца было очевидно — но он остановился посреди мраморной отделки и сверкающего стекла и сказал:       – Ради всего святого.       – Что?       Сол указал на них обоих в огромном зеркале в золотой раме.       – У меня такое чувство, что мы скорее испачкаем твою ванную, чем она поможет нам привести себя в порядок.       Это было справедливое замечание. Они оба были обнажены, со взъерошенными волосами, раскрасневшиеся от поцелуев, кожа вся в следах пальцев, губ и зубов, а волосы на груди и животе Сола были спутанными, темными и блестели от подсыхающей спермы. Он выглядел скандально, а Рэндольф – отъявленным бандитом.       Сол ухмыльнулся ему в зеркало.       – Тебе идёт неухоженность.       – Позволю себе не согласиться. Ты хочешь воспользоваться душем?       – У тебя нет… у тебя есть, – Сол никогда не думал, что в частном доме может быть такая вещь. – Боже мой.       – Все современные удобства, – Рэндольф показал ему, как работает устройство, и оставил его заниматься им, за что Сол был благодарен. Ему нужно было многое смыть с себя.       Душевая установка* подавала тёплую воду с некоторой силой, великолепно эффективная роскошь, вымывая его дочиста. Сол понятия не имел, хватит ли воды — вероятно, хватит, он не думал, что Рэндольф переносит холодный душ — но всё равно действовал быстро, быстрее, чем ему бы хотелось.       Возможно, он мог бы воспользоваться ей в другой раз.       Сол почти боялся думать об этом. Он так долго был ужасно одинок, он жаждал почувствовать себя живым, а тоска приводила к самообману. Он никогда больше не хотел убеждать себя, что его любят, когда его просто трахают.       Но Рэндольф был готов всё усложнить, он сам так сказал, и, если Сол был уверен в чём-то, так это в том, что Рэндольф без колебаний дал бы парню от ворот поворот. Он хотел большего, чем трахаться. Он назвал Сола красивым, и, возможно, его слова ничего не стоили, но выражение его пятнистых глаз было бесценным.       Ты не собираешься падать к его ногам, сурово сказал себе Сол. Он не из тех, кто любит конфеты и букеты. Даже если бы у него не было этой адовой работы, он не... Он подумал о лощёном, крадущемся, хищном Рэндольфе, несущем слова и шрамы древнего бога. Он не приручен, заключил Сол и решительно кивнул своему отражению.       Тем не менее, вытираясь насухо, он насвистывал.       Он вышел из ванной в халате, который Рэндольф оставил для него, и оделся, пока Рэндольф в свою очередь мылся, затем немного походил по гостиной. У Рэндольфа была большая коллекция необычно выглядящих книг, некоторые из которых Сол узнал по библиотеке майора Пибоди. У него также были головы Лесных Людей, деревянные и каменные, пара выглядела так, как будто они были изготовлены специально, остальные, очевидно, были вырезаны из своих первоначальных оправ. Он сомневался, что Рэндольф совершил бы такое варварство, по крайней мере, без причины.       Он разглядывал листик из кармана, когда к нему сзади подошёл Рэндольф в черных брюках, жилете и рубашке.       – Что у тебя там?       – Просто листик. Он появился, или я нашёл его, в поезде.       – Можно? – Рэндольф слегка потёр лист между большим и указательным пальцами, затем вернул его. – Хорошо.       – Что значит хорошо?       – Я про них, – Рэндольф указал большим пальцем на резные головы.       – Это была попытка ответа? Нужно ещё поработать.       – Тереза навязала тебе обязанности Лесных Людей, когда сделала Ходящим, – сказал Рэндольф, как будто объясняя то, что должно было быть очевидным. – Листья прилагаются к контракту.       – В моем понимании Лесной Человек — это, ну, вот такие штуки. – Сол, в свою очередь, указал на стену. – Резные головы в листьях. Ранние церковные украшения, восходящие к языческим временам.       – И да, и нет.       Сол вздохнул.       – Клянусь, ни один суд присяжных не осудит меня.       – Есть Лесной Человек, украшение из камня. Есть Зелёный Джек, деревенский обычай наряжаться в листву. И это ещё не все. Есть лица в лесу, смех на деревьях, дух старой Англии и более древней страны. Земля Кузнеца Вёлунда, создателя, дарующего слова.       – Твои слова? – спросил Сол. – Те, которые ты... — он коснулся своего плеча.       – Он не был добрым богом. В старой земле вообще нет ничего доброго, но там были Лесные Люди, то есть люди, которые работают с землёй и которым разрешено позаимствовать немного её силы, с незапамятных времён, а может и до того.       – Когда я говорю Лесные Люди, – добавил Рэндольф, – это следует понимать применительно как к мужчинам, так и к женщинам. Терезу этот термин больше всего раздражал. Конечно, она была суфражисткой.       – Рад за неё, – сказал Сол. – Я ещё не совсем уверен, что понимаю. Ты сказал, что я?.. – он не был в состоянии произнести нужные слова. Казалось непристойно самонадеянным заявлять принадлежности к родословной, про которую говорил Рэндольф.       – Да, ты. Теперь ты Ходящий, это кинуло тебя в самую гущу событий. Подумай об этом так: существует древний долг защищать землю и её людей. Лесные Люди выполняют этот долг, и эту роль нельзя брать на себя или отдавать по прихоти. Тереза не смогла бы привлечь тебя к работе, если бы ты не получил одобрения.       – Чьё одобрение?       – Давай притворимся, что ты этого не спрашивал. Дела обстоят так, Сол: Лондон, как и некоторые другие ключевые места, охраняет Англию, а Кэмлет Моут – Лондон, и ты теперь охраняешь Кэмлет Моут. Я думаю, ты почувствуешь, что способен на это. Это нелегко, но тебя бы не выбрали, если бы ты был не способен. И ты можешь потерпеть неудачу, ты можешь упасть, но — что ж, я сделаю всё возможное, чтобы поймать тебя. Это то, что тебе нужно знать сейчас, я полагаю, остальное станет очевидным само собой. Так оно обычно и бывает.       – Ладно. Я скорее надеялся на справочник.       – Было б очень удобно, да? Не беспокойся о том, что ты не готовился к этому с рождения, – добавил Рэндольф с немного неловкой проницательностью. – Сэма Колдуэлла посвятили всего три года назад, после Войны, когда было необходимо пополнить ряды. Он самый городской Лесной Человек, какого только можно себе представить, оккультный эквивалент Корамс Филдс**, но, похоже, это работает. Ты выглядишь встревоженным.       – Я встревожен, – сказал Сол. – Я все ещё имею лишь самое смутное представление, о чём ты говоришь, и понятия не имею, что я должен делать, – однако он вспомнил церковь, растущую потребность найти резную голову, её яркие глаза. – Много ли вас… нас?       – Никогда не было много, сейчас слишком мало, – сказал Рэндольф. – Мы продолжаем сражаться. Между тем, я подумал, что мы могли бы поужинать сегодня вечером. В каком-нибудь приличном месте. Я думаю, мы это заслужили.       Сол смирился со сменой темы, в основном потому, что снова проголодался.       – Я едва одет для ужина вне дома.       – У тебя подходящие туфли, и ты достаточно близок ко мне по размеру, чтобы это не вызывало проблем. У меня полно вечерних нарядов. Одолжи что-нибудь, – Сол приподнял бровь. Рэндольф великолепно небрежно пожал плечами. – Если бы мы пошли куда-нибудь, то больше не говорили бы о работе.       – Разве нам не нужно поговорить о работе?       – Конечно. На тебя возложена обязанность. Тебе тоже пришлось несладко, и я абсолютно уверен, что, будь Тереза здесь, она велела бы мне пригласить тебя на ужин в качестве первого шага. Даже потанцевать, если тебе это нравится.       – Потанцевать?       – Есть такие места, дорогой мальчик. Не те места, которые я обычно посещаю, надо отметить, но они существуют. Суть в том, что ты нужен нам в хорошей форме, потому что у тебя будет много забот. Ты заслуживаешь времени, чтобы восстановить силы, а мы заслуживаем вечера наедине. Или, по крайней мере, я хотел бы провести вечер, когда ты будешь наедине со мной, поэтому мы собираемся провести его. Завтра мы с тобой посмотрим, вернулся ли майор Пибоди, и выясним, откуда взялась книга, которая навела его на след, и займёмся Кэмлет Моут и всем остальным. Но сперва давай проживем сегодняшний вечер.       Сол почувствовал, что должен сказать: Что насчёт Теневого министерства? и Не должны ли мы?.. Он не сказал. Он хотел провести больше времени с Рэндольфом, забыть об угрозах миру, стране, городу и самому себе. Завтра он, вероятно, останется без работы, у него всё ещё будет голова забита чужими воспоминаниями, а в носу – запах плюща, ему придётся выяснить, какой долг он взял на себя и как, чёрт возьми, он должен его выполнять. Сегодня вечером он хотел пойти на ужин в приличной одежде с мужчиной, который только что трахнул его до бессознательности, и поговорить о чём-нибудь другом.       – Вечерний костюм, говоришь.       – Пойдём.       Спальня Рэндольфа была настолько большой, насколько можно было ожидать, эта квартира занимала примерно половину площади всего дома, где жил Сол. На стенах висела пара чрезвычайно ярких и вычурных полотен. Сол моргнул.       – Они очень... авангардные.       – Северини, представитель итальянской футуристической школы. Они тебе нравятся?       Сол рассматривал яркие цвета и сломанные или сплющенные формы.       – Нет. Вовсе нет. Они ужасны.       – Слава Богу. Я их тоже терпеть не могу.       – Так почему же?..       – Тереза подарила их мне, и под этим я подразумеваю, что сама прибила крючки, пока меня не было. Подарок на день рождения. Она сказала, что мне нужно подкорректировать свои идеи.       – Насколько я понимаю, она была весьма уверена в себе.       – Ты и понятия не имеешь. Я храню их как напоминание о том, что я не должен позволять своим мыслям застывать. И, полагаю, потому что я к ним привык, хотя теперь, когда я об этом думаю, это скорее противоречит цели. Вот, – он протянул Солу вешалку с чёрным пиджаком и брюками, – давай посмотрим, как ты выглядишь.       В конце концов, он выглядел... довольно хорошо. Сол не одевался по-вечернему много лет, со времён Оксфорда. Он уже забыл, насколько комплиментарным может быть хорошо скроенный вечерний пиджак, а этот был таким, даже если он был хорошо скроен для кого-то другого. Этот факт не был очевиден, когда он рассматривал себя в зеркале в полный рост, а Рэндольф стоял рядом с ним.       – Это, – сказал Рэндольф, – прекрасно подойдёт. Я думал о Кафе Рояль***.       – Любое на твой выбор. Вероятно, мне следует отметить, что у меня нет ни пенни в кармане.       – Я пригласил тебя, дорогой, мне и платить. Я в курсе твоих обстоятельств, но не могли бы мы добавить это к списку вопросов для обсуждения завтра? Я нахожу деньги отчаянно скучной темой, и я прекрасно понимаю, что это привилегия, предоставляемая только богатым, но поскольку я богат, давай воспользуемся всеми вытекающими отсюда преимуществами.       – Господи боже, как так получилось, что ты не стал юристом?       – Не нужно быть грубым, – Рэндольф подошёл ближе, чтобы поправить Солу лацканы, как самый воспитанный джентльменский джентльмен в мире, изучая костюм, с лёгкой морщинкой между бровей, которая растаяла, когда он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Солом, и Сол растерялся. Он наклонился навстречу губам Рэндольфа, ощутив вкус зубного порошка, почувствовал, как рука Рэндольфа легла на его бедро и задницу, как будто ей там самое место. Губы Рэндольфа были открыты навстречу его губам в долгих, блаженных поцелуях, которые сказали всё, что двое одиноких, надеющихся мужчины боялись выразить словами.       Сол обвил ногу Рэндольфа своей, прижавшись к нему бёдрами. Он очень сомневался, что готов к следующему раунду, но чувствовал твёрдую выпуклость в брюках Рэндольфа. Он намеренно потёрся об него, услышал вздох и опустился на колени.       – Что ты делаешь? – спросил Рэндольф.       Сол потянулся к его поясу.       – Не хочу говорить очевидного, я подумал, что могу отсосать тебе. Назови это аперитивом.       Рэндольф поперхнулся, но протестовать не стал. Они всё ещё стояли перед зеркалом. Сол сосредоточился на расстёгивании пуговиц, освободив член Рэндольфа с трепетным предвкушением, и только тогда поднял взгляд к стеклу и увидел, что Рэндольф пристально наблюдает за ним.       – Боже, как хорошо ты выглядишь, стоя на коленях, – тихо сказал он. – Продолжай.       Сол провёл языком по члену, ощущая слабый привкус мыла, не торопясь знакомиться. Он был прямой и стройный, как и сам Рэндольф, достаточно длинный, чтобы принять его целиком было сложно, но Сол любил сложности. Он наклонился вперёд, скользя губами по всей длине, и не только услышал, но и почувствовал глубокий стон Рэндольфа.       – Красивый. Ты всегда должен носить вечерний костюм, когда отсасываешь мне. Возможно, мне придётся трахнуть тебя в нём. Привести тебя в один из тех клубов, о которых я упоминал, перегнуть через стол и заставить хныкать, умоляя. Или просто поставить тебя на колени вот так. Боже Милостивый.       Он действительно любил поговорить. Сол никогда не обладал таким талантом и обычно был рад трахаться молча, но, с другой стороны, он никогда не встречал никого, кто пользовался бы своим ртом так, как Рэндольф. Этот лёгкий, грязный протяжный звук шёл прямо к ранее истощённому члену Сола, и он мог бы с радостью привыкнуть к этому.       Он провёл рукой между ног Рэндольфа, сжимая его яйца, глядя вверх.       – Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал. Раз уж ты так любишь отдавать приказы.       Губы Рэндольфа искривились.       – Для начала, верни свой рот на мой член. Глубже. Я хочу, чтобы ты взял его целиком. Господи, да. И смотри на себя. Я хочу видеть, как ты смотришь на себя.       Сол смотрел, он не мог отвести взгляд. В зеркале они выглядели как незнакомцы: один элегантный мужчина в вечернем костюме, стоящий на коленях перед другим. Однажды он купил коллекцию фотографий в сомнительной лавочке на Холиуэлл-стрит, на всех были изображены якобы аристократичные мужчины за своими забавами, они могли быть на одной из них.       – Я могу поклясться, что ты снова возбуждён, – прохрипел Рэндольф. – Ну, если тебе доставляет удовольствие, когда тебя трахают в рот...       Он мягко толкался, запустив руку в волосы Сола, и во рту у Сола был привкус мыла и резкий привкус, который означал, что Рэндольф скоро кончит, а ещё горечь плюща. Он издал какой-то настойчивый звук. Рэндольф ответил на это, толкаясь сильнее, наконец, не произнеся ни слова, а Сол просто держался, ловя каждый его вздох.       Он проглотил вязкую, солоноватую сладость, когда Рэндольф оперся рукой о зеркало.       – Боже милостивый. Я понятия не имел, как сильно хотел, чтобы ты это сделал.       – Я давно хотел это сделать, – сказал Сол. – Честно говоря, ты мог бы поймать меня у того проклятого горящего дерева и избавить нас всех от кучи неприятностей.       – Тогда нам есть чего нагонять. Можно мне?..       – Боже, только не сейчас, я не могу, – Сол с трудом поднялся на ноги. – Вернее, вероятно, я мог бы, но это займёт некоторое время, а я голоден как волк.       – Ну, ты не можешь винить меня за это, – заметил Рэндольф. – Как тебе будет угодно. Приведи себя в порядок, ты выглядишь так, словно только что сосал член.       Сол понятия не имел, почему это вообще было смешно, но он согнулся пополам и завыл. Рэндольф уловил его веселье, плечи затряслись от его странного беззвучного смеха, и они вдвоём, все ещё посмеиваясь, вышли из квартиры.       ***       Кафе Рояль находилось на Пикадилли и сверкало. Мужчины в чёрно-белом, женщины с уложенными волосами и в переливающихся платьях. Сол много лет ужинал в одиночестве в кофейнях Лайонс****, одинокий наблюдатель за болтающей толпой. Быть одним из них казалось необычным, но не неправильным. Он был одет соответствующим образом, и непринуждённое превосходство Рэндольфа было пропуском в любое место, которое он выбирал.       Меню было на французском, а цены ошеломляющими. Рэндольф взглянул на него.       – Полагаю, ты лучше разбираешься в арабской кухне. Здесь особенно хороши сладкие лепёшки и тюрбо.       – Я доверюсь твоему мнению, – сказал Сол с некоторым облегчением, поскольку его французский ограничивался сравнением сада его дяди с пером его тёти*****.       Рэндольф махнул рукой, и появился официант. Он сделал заказ для них обоих и добавил бутылку шампанского, которую принесли через несколько секунд вместе с двумя сверкающими бокалами. Рэндольф поднял свой бокал.       – Как тебе тост: за извлечение максимума выгоды из сложностей?       – Я выпью за это, – Сол поднял бокал в знак приветствия. Золотое вино заискрилось на его губах. На вкус оно было как сладкое печенье. – Значит, вот как живёт другая половина?       – Меньше половины, но это так.       – Семейные деньги?       – Да, за эти годы их было довольно много. Различные подарки и гранты от благодарных монархов и правительств. И только я остался, чтобы их тратить.       – Но никаких титулов?       – Многие предлагали, но мы отказывались. Лучше, когда страна обязана тебе, чем наоборот. Мы много говорим о моей семье, а как насчёт твоей?       Сол пригубил шампанское.       – Я из Тринга, что в Хартфордшире. Место не особо примечательное. У меня... у меня были… брат и сестра. Мой отец был адвокатом. Примерно так.       – Всех не стало? – нахмурившись, спросил Рэндольф.       – Насколько я знаю, у них всё очень хорошо, но они, э-э, они отреклись от меня после войны. Я стараюсь уважать это.       – Значит, ты лучший человек, чем я, раз мне не хватает слов, чтобы выразить всё своё презрение. История моей семьи включает в себя ряд катастрофических ошибок и несколько шокирующе черных овец… даже волков в чёрной овечьей шкуре, но мы никогда не притворялись, что они не наши. Отречение, надо же. Какая буржуазность.       Сол не был уверен, веселиться ему или обижаться.       – Таковы они, сельские адвокаты. Что твоя семья делала со своими паршивыми овцами, если не отреклась от них?       – В основном их убивали.       – О, так намного лучше.       Рэндольф криво улыбнулся.       – В нашем деле, если уж люди портятся, то портятся с размахом. Власть развращает и всё такое. Именно поэтому я очень чётко провожу грань между тем, чтобы просто сесть в лужу, и сознательным преступлением.       – Так что, если бы я был в твоей семье...       – Мы бы сначала вытащили тебя из тюрьмы, а потом занялись бы джентльменами, которые заманили тебя в ловушку. Не хотелось бы, чтобы они думали, что могут эксплуатировать кого-то из нас и выжить, чтобы рассказать эту историю. Точно нет. И, естественно, было бы много криков и неловкости, но этого следовало ожидать.       – Даже при таких обстоятельствах?       – Мы переживали и худшее, поверь мне.       – Я понимаю. Э-э, твоя семья знала, что ты... – Сол покрутил пальцем, обозначая его ориентацию.       – Несомненно. Я никогда не прилагал никаких усилий, чтобы притворяться, что это не так. Я уверен, что это способствовало неприязни моего отца ко мне, которая была постоянной и полностью взаимной, но всем остальным было наплевать, пока мы с Терезой выполняли свой долг перед семьёй.       – Я всегда ладил со своими родителями, – Сол покрутил бокал, разглядывая пузырьки в золотистом вине. – Мне никогда не приходило в голову, что мы можем когда-нибудь поссориться. Что они отвернутся от меня. Я не проводил много времени дома после того, как поступил в университет, но думал, что они всегда будут рядом.       – Я не выносил большую часть своих и провёл с ними слишком много времени. Я думал, они тоже всегда будут рядом.       Их взгляды встретились. Через мгновение Сол выдавил из себя улыбку. Рэндольф не улыбнулся, но снова наклонил бокал.       – За потери.       – Потери и находки, – поправил Сол. – Мы всё ещё на ногах, не так ли? Или, иногда, на коленях, конечно.       Теперь Рэндольф улыбнулся.       – Я обязательно выпью за это.       Принесли еду, великолепно приготовленную в вине и масле. Нежный вкус, нежная текстура. Они говорили о книгах, пьесах и тривиальных воспоминаниях, бессвязный разговор без какой-либо цели, кроме как слушать друг друга, наблюдать, как другой ест. Рэндольф ел осторожно, уделяя еде должное, но не чрезмерное внимание. Сол, съев, возможно, самое вкусно приготовленное блюдо в своей жизни и, безусловно, лучшее за последние семь лет, был поражён тем, как легко ему было забыть о еде под взглядом Рэндольфа и его полуулыбкой через стол. Его глаза, его улыбка, его кривой юмор, его любовь к нечитаемой поэзии восемнадцатого века и, совершенно неожиданно, к готическим романам. Это привело их к Тайному журналу Саймона Фэксимала, которыми Сол всё ещё был очарован.       – Мы, мои братья и сестры и я, выросли, пугая друг друга ими и историями М.Р. Джеймса, – сказал он. – Мои родители ворчали, называли их чепухой и читали Стрэнд, когда мы ложились спать. Я все ещё не могу поверить, что ты знал Саймона Фэксимала.       – Не очень хорошо. Он был отстранённым, слегка пугающим и, конечно же, рабочим классом.       – Что?       – Мы, аристократы-оккультисты, обычно смотрим свысока на охотников за привидениями, – сказал Рэндольф, насмешливо растягивая слова. – Есть джентльмены, а есть игроки******, знаешь ли. Фексимал помогал людям и пачкал руки, делая это так, как мой отец предпочитал не делать.       – Ты восхищался им?       – Не в то время. Я учился у своего отца, понимал я это или нет. Но я работаю с Сэмом, его приёмным сыном, уже несколько лет, и невозможно не уважать его или Фэксимала, если смотреть на это его глазами. Сомневаюсь, что большинство людей уважали бы моего отца, видя его моими, – Сол понимающе наклонил голову, давно придя к выводу, что отец Рэндольфа был первоклассным засранцем. – Я рад этому. Жаль, что я не узнал раньше. Знаешь, все оплакивают меняющийся мир, но многое назрело для перемен.       – Совершенно верно. Почему он Сэм Колдуэлл, если он был приёмным сыном Фэксимала?       – Ну, Колдуэлл усыновил его в соответствии с законом, но Сэм рассматривает их обоих в одном и том же родительском, или отцовском, свете, – Рэндольф поколебался, поигрывая своим бокалом, затем добавил. – Они были вместе, Колдуэлл и Фэксимал. Парой.       – Ты шутишь.       – Нет. Как мне сказали, двадцать три года.       – Господи, – Сол попытался это переварить. – Это... довольно удивительно, – это было грандиозно, и он не был уверен почему. Ему нравились истории, но дело было не в этом. Это была возможность, знание того, что такие люди, как он, нашли друг друга на всю жизнь, а не на украденные часы. Ему пришлось откашляться, чтобы повторить. – Удивительно. Спасибо, что рассказал мне. Э-э-э, это было общеизвестно в ваших кругах?       – Боже милостивый, нет. Сэм, конечно, знал. Они пропали в Пашендейле, вдвоём, но отправились туда вместе.       Сол поднял свой бокал в молчаливом знаке уважения. Рэндольф стукнул по нему своим, хрусталь зазвенел чисто, как колокол.       Он настоял, чтобы Сол попробовал великолепное суфле. Сол отказался от кофе, но взял сигару и бренди. Болтовня и смех поднимались и затихали вокруг них, посетители приходили и уходили, беспечная молодёжь и уважаемые взрослые люди отправлялись танцевать в джаз-клубы и ночные клубы. Неистовая погоня за удовольствиями при искусственном освещении, пока они с Рэндольфом курили, разговаривали и наблюдали друг за другом.       Рэндольф потребовал счёт, потратив арендную плату примерно за два месяца. Очевидно, это его не беспокоило, Сол решил, что он тоже не собирается беспокоиться по этому поводу. Рэндольф оставил официанту щедрые чаевые, выпустил дым и тщательно затушил сигару.       – Уже позже, чем я предполагал. Ты вернёшься со мной? Нам никто не помешает, и я бы предпочёл, чтобы ночь не кончалась так скоро.       Того же хотел и Сол. Завтра он вернётся к работе, выяснит, что случилось с его прежней жизнью и какую форму может принять его новая. Он не хотел, чтобы этот чудесный вечер закончился долгой прогулкой обратно на Морнингтон-Кресент, в свою холодную, одинокую, пустую комнату.       – Если ты считаешь, что это безопасно, я бы с удовольствием.       ***       От квартиры Рэндольфа в Олбани до дома майора Пибоди на Бернерс-стрит было около мили. Сол отправился в путь около десяти утра следующего дня в позитивном расположении духа. В какой-то момент он поймал себя на том, что насвистывает.       Почему бы и нет? Было прекрасное майское утро, лёгкий ветерок разгонял постоянную лондонскую дымку. Он проснулся в постели Рэндольфа и оставался там некоторое время, пока сонные поцелуи сменялись более энергичным пробуждением. Рэндольф трахнул его по-оксфордски, между бёдер, а затем отсосал, оставив Сола снова распластанным от ощущений, будто его сбил поезд. Рэндольфу, казалось, больше нравилось доставлять удовольствие, чем принимать его, его главной целью было превратить своего партнёра в хнычущую массу нервных окончаний. Сол чувствовал, что может к этому привыкнуть.       Они трахнулись и позавтракали вместе, и Рэндольф предложил Солу оставить свою сумку в Олбани, а не тащить её к майору Пибоди, небрежно предположив, что он вернётся. Итак, он насвистывал, и, если бы не всё остальное, ему захотелось бы петь.       Всё остальное казалось очень важным, хотя Сол предпочёл пока не думать об этом. В тюрьме он научился ограждать моменты счастья от мыслей о неизбежном и неприятном будущем, и он воспринимал эту солнечную, приятную прогулку как подарок судьбы. Работа начнётся, когда он доберётся до своего, возможно, бывшего работодателя и попытается выяснить, что происходит, до тех пор он будет думать о Рэндольфе. Его руки, его рот, его жёсткое понимание, которое значило больше, потому что исходило не от доброй натуры, а от горького опыта.       Одному богу известно, к чему это могло привести, если вообще к чему-нибудь. Сол не знал, как об этом думать. Он потерял своё прошлое, и мысли о будущем казались несбыточными: с тех пор он просто влачил повседневное существование и тащился дальше, потому что выбора не было. Перспектива того, что Рэндольф захочет его, улыбки и прикосновения, желание, основанное на дружбе и доверии... это было больше, чем он мог принять. Больше, чем он может позволить себе потерять, и это пугало, как и то, что Рэндольф так же боялся надеяться, как и он.       Никаких воздушных замков, сказал он себе. Он будет наслаждаться этим временем день за днём и не гадать, сколько дней ещё может быть впереди.       Приближаясь к дому майора Пибоди, он переключил свои мысли на работу, прокручивая в голове формулировки. В их краткой беседе на эту тему, за жареными сосисками и грибами, Рэндольф посоветовал ему сослаться на несчастный случай и временную потерю памяти. Последнее, в чём они нуждались, сказал он, так это в том, чтобы этот неуклюжий любитель ещё больше мешался у них на пути. Сол должен был узнать, есть ли у него ещё работа, и выяснить всё, что возможно, о том, что вообще навело майора на Джеффри де Мандевилля.       Таков был план. Поэтому он постучал в дверь майора Пибоди и подождал несколько минут. Ответа не последовало. Он постучал снова и ничего не услышал.       Куда ушёл майор? Вернулся ли он домой вообще? Сол поверил викарию на слово, что майор Пибоди покинул Фенские Болота, он не разговаривал с Эбчёрчами и не посылал никаких сообщений. Если викарий обманул его по приказу Теневого министерства, майор Пибоди, возможно, до сих пор слонялся по Кембриджширу.       Эта мысль была ужасающей. Сол повернулся от двери, намереваясь как можно быстрее найти телеграфное отделение, и чуть не столкнулся с крупным мужчиной, стоявшим прямо за ним.       – Извините, – сказал он и сделал шаг в обход.       Крупный мужчина схватил его за руку. Сол попытался вырвать её, но безуспешно.       – Эй! Что вы делаете?       – Сол Лэзенби?       На нём не было формы, только коричневый костюм и котелок. Сол сердито дёрнул руку ещё раз.       – Да, и можете убрать от меня свои руки. Что, чёрт возьми, происходит?       – Я бы хотел, чтобы вы пошли с нами, сэр.       Нами. Сол заметил ещё одного мужчину, стоявшего чуть поодаль.       – Почему? И кто вы?       – Мы разберёмся с этим позже, сэр.       – Мы разберёмся с этим сейчас, спасибо. Ещё раз, кто вы такой и каковы ваши полномочия?       – Департамент по особым поручениям, – сказал другой мужчина, приближаясь. – Или Теневое министерство. Мы подотчётны мистеру Делингполу, и он хочет поговорить с вами, так что вы, мистер Лэзенби, идёте с нами, нравится вам это или нет.       Они отвели его в безымянное здание на улице Вильгельма IV. У него был подчёркнуто официальный вид и тяжёлые двери с тяжеловесными швейцарами. Его привели и провели в маленькую пустую комнату с единственным, расположенным высоко зарешёченным окном.       – Похоже, это камера, – сказал Сол. – Я не сделал ничего плохого. Я не арестован, не так ли? Почему вы сажаете меня в камеру?       – Просто заходите, сэр.       – Нет, – Сол почувствовал, как паника подступает к горлу. – Я туда не пойду. Если ваш мистер Делингпол хочет поговорить со мной, он может сделать это в офисе, как цивилизованный человек. Я требую немедленно поговорить с ним.       Его похитители обменялись взглядами. Затем последовал неожиданный сильный толчок, из-за которого Сол споткнулся о ногу, аккуратно приставленную к его лодыжке, и оказался в камере. Хлопнула дверь, заскрежетал замок, и он оказался в ловушке.       Он в отчаянии огляделся. В комнате были стул, длинная скамья, подвешенная к стене на цепях, и унитаз в углу. Больше ничего. Это не было похоже на его камеру в месопотамской армейской тюрьме — санитарные условия, никаких ползающих тварей, пока что никаких рыданий из других камер — но он был заперт и беспомощен перед жестокостью или прихотью тюремщика, и ему пришлось зажать голову между коленями и закрыть глаза, прежде чем от страха у него перехватило дыхание.       Это недоразумение, сказал он себе. Или травля. Они пытаются надавить на тебя. Ты не сделал ничего плохого. Только он сделал, конечно, нагло солгал Брэкнеллу и Делингполу, властям в их лице. Он ясно дал понять, что предан Рэндольфу, и, пожалуйста, Боже, никто не должен был знать или догадываться, что это было нечто большее, чем просто преданность. Если Теневое министерство хотело найти способ добраться до неудобно сопротивляющегося Последнего Глайда, Сол был трещиной в его обороне. И он ни черта не мог с этим поделать, не знал, что сказать или не говорить, и ему было трудно набирать воздух в лёгкие, потому что стены сжимались.       Дыши, сказал он себе, а затем представил, как Рэндольф произносит это сухим властным тоном, каким говорил в спальне. Попробуй дышать. На самом деле, дружок, для этого и нужны твои лёгкие.       Он попробовал это, несмотря на стеснение в груди, и это немного помогло. Недостаточно. Возможно, ему следует встать и закричать, потребовать адвоката? Но Теневое министерство, очевидно, имело ограниченное отношение к юридическим тонкостям, и он рисковал выдать себя и, возможно, Рэндольфа. Ему нужно было взять себя в руки, прежде чем он заговорит с кем-либо.       Он проверил скамейку, затем лёг на неё, пытаясь напрячь грудную клетку против невидимого кулака, выбивающего из неё дыхание. Кэмлет Моут, сказал он себе. Солнечный свет в кронах деревьев, прохладная вода в горле, струящаяся по нему, смывающая панику. Он овеществлял картинку до тех пор, пока не почувствовал запах зелени и лёгкую упругость опавших листьев под ногами, пока бродил между деревьями к дубу, так густо увитому блестящим плющом, что он испугался, как бы дерево не упало.       Яркие глаза широко раскрылись в листве, уставившись на него. Вскрикнув от шока, Сол отшатнулся и обнаружил, что лежит навзничь на скамье в камере, дезориентированный и с головокружением.       А ещё его затошнило. Он сел, но это не помогло, и ему пришлось снова лечь, его сердце колотилось, а волны тошноты накатывали на него. Господи, это просто не могло быть вызвано страхом. Он действительно был болен? В тюрьме он вдоволь натерпелся гнили, благодаря вонючим помоям, которые выдавались за паёк, и ему было хорошо знакомо это чувство. Тяжело было представить, что в превосходном и дорогом ресторане на Пикадилли его могли отравить.       Он снова закрыл глаза, отчего его мозг зашевелился в черепе. Это было невыразимо. Сейчас он хотел позвать на помощь, почувствовал ужас, что его проигнорируют, и внезапно увидел себя лежащим лицом вниз на полу камеры. После порки у него был жар, и ужасные воспоминания об этом захлестнули его.       Он был не в своей чёртовой камере, и это была не чёртова Армия. Он был в Англии, его удерживало какое-то ведомство Уайтхолла, хотя и неподотчётное, и он не собирался паниковать. Он говорил себе это, когда головокружение охватывало его снова и снова.       Должно быть, он заснул или, по крайней мере, задремал, потому что следующее, что он осознал, была грубая рука на его плече.       – Эй. Садись. вставай.       Сол пробормотал что-то в знак протеста. Электрический свет камеры ярко бил по его закрытым векам, и ему не хотелось двигаться.       – Поставьте его на ноги, – произнёс холодный голос мистера Делингпола.       Сол почувствовал, что его резко дёрнуло вверх, на ноги, которые его не держали. Он наклонился вперёд, и его вырвало на пол и на пару блестящих лакированных туфель, дополненных хорошо отутюженными брюками.       – Ради бога! – взвизгнул мистер Делингпол, отскакивая назад. – Что с ним не так?       – Он выглядит больным.       – Дай ему воды. Ты, Лэзенби! О, это бесполезно, он меня почти не видит.       – Не вызвать ли нам врача, сэр?       – Похоже, у него болит голова, – сказал мистер Делингпол. – Мне сказали, он полночи пьянствовал с Глайдом. Пусть он отоспится, у нас есть о чём побеспокоиться.       – Сэр, вы...       – Зайдите к нему через час.       Сол свернулся на скамье, смутно сознавая, что ему следовало вызвать врача, адвоката, Рэндольфа. Он не мог. Ему никогда в жизни не было так плохо. Казалось, что в желудке у него скопился сгусток гнили, что-то настолько старое и мерзкое, что отдавало паутиной и могильной гнилью. Как он мог съесть что-то настолько ядовитое и не почувствовать вкуса? Он хотел помощи, он хотел Рэндольфа, он хотел воды. Больше всего ему хотелось выблевать всё это, но мысль о том, чтобы встать, была почти такой же отвратительной, как мысль о том, чтобы лежать здесь, позволяя мерзости бурлить внутри него.       В конце концов он соскользнул со скамейки и пополз к унитазу, где его рвало, казалось, несколько часов, пока желудок не скрутило от боли, а в горле не запершило. Это не принесло даже минутного облегчения. Он оставался там, стоя на коленях на полу и хватаясь за чашу, пока его сводящий спазмами желудок не успокоился и он не убедился, что его больше нечем вырвать, затем он пополз обратно, чтобы забраться на скамью. Ему удалось отпить немного воды из кувшина, смыв часть привкуса, затем он свернулся калачиком на боку, дрожа от холода. Он засунул ледяные руки под мышки, которые были неприятно потными, затем в карманы пиджака, где его пальцы на что-то наткнулись. Лист, понял он, лист плюща из поезда. Он смял его в ладони и закрыл глаза, не в силах ничего сделать, кроме как ждать, когда всё это закончится.       В конце концов, он уснул.              *Не совсем привычный нам душ, скорее сложная по тем временам сантехническая конструкция, которая часто надстраивалась прямо над обычной ванной.       **Это знаменитый детский парк и игровая площадка в лондонском районе Блумсбери. Это место уникально своими строгими правилами и историей:       Главное правило: Взрослые могут войти в парк только в сопровождении ребёнка (до 16 лет). Если у вас нет с собой детей, вход вам будет закрыт.       История: Парк назван в честь капитана Томаса Корама, филантропа XVIII века, который основал здесь первый в Лондоне приют для подкидышей (Foundling Hospital).       Что там есть: Семь акров территории с игровыми площадками, песочницами, спортивными полями и даже небольшой городской фермой с козами и кроликами.       Для Лондона это «безопасная гавань», где всё пространство принадлежит исключительно детям.       *** В контексте Англии начала XX века the Café Royal (на Риджент-стрит в Лондоне) — это не просто кафе, а легендарный эпицентр светской, интеллектуальной и богемной жизни города. В то время это место было «сердцем» лондонского бомонда, где роскошь сочеталась с духом свободы и авангардизма.       ****В контексте Англии начала XX века Lyons Coffee Houses (или чаще Lyons Tea Shops) — это сеть популярных и доступных заведений, которые буквально перевернули культуру общественного питания в Лондоне. Они предлагали приличную еду и чай в чистой, почти дворцовой обстановке (мраморные столики, позолота) по очень низким ценам.       *****Это классическая шутка и прямая отсылка к методам изучения языков в XIX и начале XX веков. В те времена изучение французского (например, по популярным учебникам вроде метода Оллендорфа) строилось на бесконечном переводе абсурдных и оторванных от жизни фраз, чтобы зазубрить грамматические конструкции. Фраза про «перо моей тёти» (la plume de ma tante) стала в английском языке нарицательной. Это символ бессмысленного, механического зазубривания иностранного языка. В 1950-х даже вышло популярное комедийное шоу с таким названием.       ******Фраза «Gentlemen and Players» (Джентльмены и Игроки) отсылает к глубокому классовому разделению в английском крикете, которое сохранялось вплоть до 1962 года. Джентльмены — это любители. Это были представители высшего и среднего классов (выходцы из элитных частных школ вроде Итона или Харроу), которые играли ради удовольствия и формально не получали денег за игру (только компенсацию расходов). Игроки — это профессионалы. Это были выходцы из рабочего класса, для которых крикет был основной работой и способом заработка. «Джентльмены» олицетворяли дух честной игры, а профессионалов часто подозревали в излишней прагматичности.