Вне протокола

      Ты лежал совершенно без сил. Запястья саднили куда сильнее, чем задница, её-то Гэвин жалел, особенно поначалу. А вот ты о своих руках не особо заботился — и напрасно.       Кто бы мог предположить, что твоя игра и заманивание Гэвина в твои сети возымеют несколько другой эффект. Кажется, ты сильно распалил его своей игрой, и мальчишка совсем берега попутал.       Всё с ним изначально пошло не по-твоему сценарию. Ты никогда не связывался со студентами академии, предпочитая парней со стороны — ласковых, послушных, падающих на колени по первому щелчку. Скучных.       Хоть Гэвин и строил из себя невинную ромашку поначалу, но ты поощрял его шаги навстречу. Провоцировал. Думал, что будет как обычно: ты — охотник, он — жертва.       Ты видел, чувствовал, как он плавился от твоего внимания, как он хотел тебя, как подставлялся, и ты мог в красках представить, как он будет отдаваться тебе.       И ты подогревал его интерес всеми возможными способами.       Если бы тебя не дернули к матери в больницу, ты бы трахнул его сразу после кино. Но звонок лечащего врача — один из немногих звуков в этом мире, который ты не мог проигнорировать, — разрушил вечер.       Пришлось уйти. И пока Гэвин, скорее всего, бесился от ревности, додумывая себе твоих мифических любовников, ты часами сидел в стерильной палате частной клиники. Смотрел на капельницы, на бледное, почти прозрачное лицо женщины, которая когда-то была твоим единственным ориентиром в жизни, и чувствовал, как внутри всё скручивается от бессилия. Там, в больничных коридорах, ты не был ни великим криминалистом, ни властным ублюдком. Ты был просто сыном, который за деньги мог купить лучшие лекарства, но не мог купить время.       И именно в те часы Гэвин стал для тебя спасательным кругом. Ты писал ему короткие, сухие сообщения, продолжая дистанционно накалять его добела, просто чтобы самому не сойти с ума от тишины и запаха антисептиков. Тебе нужно было чувствовать, что где-то там есть эта живая, грубая, пахнущая кожей и адреналином стихия по имени Гэвин Рид.       Ты подогревал его интерес, потому что тебе самому жизненно необходимо было это пламя. И Гэвин раскалился. Он стал твоей персональной терапией, способом отвлечься от мыслей о смерти, которые караулили тебя у постели матери. Но ты, кажется, переборщил с дозировкой. Ты так старательно раздувал этот огонь, что в итоге сам в нем и обгорел. Вместо серой мышки перед тобой оказался кто-то покрупнее и куда зубастее.       В какой момент его мысли свернули не в том направлении? Когда он решил, что нагнет тебя, а не нагнется сам?       Ты постоянно, как опытный манипулятор, побуждал его к действию. А тот, ощутив приятные результаты от этих самых первых шагов, захотел ещё. Не особо удивительно, на самом-то деле.       Но ты никак не планировал, что первым ноги раздвинешь именно ты.       Снизу ты был всего один раз, чертовски давно, и тебе, мягко говоря, не понравилось.       Но мальчишка, Гэвин, сумел тебя удивить.       Его аккуратность, терпение. Желание, чтобы тебе понравилось, написанное большими буквами в глазах, жестах, действиях. Его горячечный шепот, о том, какой ты охуенный, как он тебя хочет непросто трахнуть, а заклеймить собой.       Это будило внутри что-то давно забытое, полустёртое и почти нереальное.       Ты повернул голову, глядя на него — взъерошенного, всё еще тяжело дышащего, с этим идиотским победным блеском в глазах. Твоя идеальная броня дала трещину и, черт возьми, это было почти страшно. Ты позволил ему увидеть себя таким — уязвимым, прижатым к матрасу. И вместо ожидаемого отвращения ты чувствовал странный, почти болезненный азарт.       Гэвин оказался достаточно хорош, чтобы ты кончил от его рук и члена. А потом, паскуда такая, действительно заклеймил — больно цапнул за шею в самый момент разрядки. Но ты почему-то на него не злился. Не мог или не хотел — ты не особо понимал, да и не хотелось в этом разбираться, если начистоту.       — Ты сердишься? — Гэвин вопросительно заглядывал тебе в глаза. Он ластился, как огромный уличный кот, потираясь о твою кожу, словно стремился оставить на тебе как можно больше своих следов.       И тебе это неожиданно понравилось.       — За то, что ты сковал меня — да. За то, что трахнул без моего на то разрешения — безусловно, да. За то, что довел до оргазма — нет.       Ты был предельно честен и мальчишка тут же нахмурился.       — Так тебе не понравилось?       — Я разве так сказал? — усмехнулся ты, любуясь его смятением.       — Нет, но…       — Я не против твоей инициативы, Гэвин. Но дальше — я сверху.       Рид насупился, задетый за живое, и ты не удержался:       — Но иногда, по большим праздникам, я готов рассмотреть вариант снизу.       В глазах мальчишки вспыхнуло столько радости и щенячьего обожания, словно ты только что подарил ему новенький «Феррари».       Гэвин расслабился. Он поверил, что приручил зверя, что его тактика сработала и теперь он может спокойно почивать на лаврах.       Наивный.       Ты выждал примерно минуту — пока его дыхание не стало совсем ровным, а хватка на твоих плечах не ослабла. И когда Гэвин окончательно размяк от твоего поцелуя в нос, ты действовал.       Резкий рывок — и Гэвин, не успев даже пикнуть, оказался впечатан лицом в подушки. Ты навалился на него всем весом, лишая малейшей возможности брыкаться, и прежде чем он успел сообразить, что происходит, на его запястьях с сухим клацаньем сомкнулись его же наручники. Те самые, ключ от которых он так неосмотрительно бросил на тумбочку.       — Эй! Ты че… — Гэвин дернулся, попытался развернуться, но ты жестко прижал его задницу к матрасу.       — Я же сказал, Гэвин: дальше — я сверху, — прошептал ты ему в самое ухо, чувствуя, как он начинает извиваться под тобой, пытаясь скинуть тебя со своей спины. — А праздники в моем календаре случаются редко. Так что сегодня мы будем играть по моим правилам.       Ты не собирался быть грубым — ты не садист и не планировал заканчивать этот вечер в травмпункте. Но ты собирался быть очень, очень убедительным.       Ты ненадолго отстранился, дотянулся до тумбочки и достал один из тех девайсов, которые Гэвин вряд ли видел в своем неблагополучном районе. Тонкий, высокотехнологичный и чертовски эффективный. Игрушка умела раздуваться практически до твоего размера, чтобы партнеру было проще принять тебя позже.       Когда ты был достаточно для этого добр.       Сейчас ты был вполне милостив. Пусть Рид и действовал поперек твоих желаний, но он смог сделать так, чтобы ты кончил. И теперь он на собственной шкуре ощутит, каково это — быть с тобой на твоих условиях.       Гэвин замер, кожей чувствуя твои приготовления, а потом всё же вывернул голову, чтобы хоть немного быть в курсе того, что происходит за его спиной.       — Стерн… Ричард… — в его голосе смешались протест и предвкушение.       — Лежи смирно, детка. И тогда я отвечу на твой вопрос, — проговорил ты, неспешно растирая смазку по девайсу.       Гэвин замер под твоими руками, а затем спросил совершенно не то, что ты ожидал:       — Где ты был всю прошлую неделю? Куда уходил вечерами?       Ты помедлил, глядя на его напряженную спину и покрасневшие от стали запястья. В голове привычно выстроились десятки вариантов лжи, остроумных отговорок и саркастичных замечаний, которыми можно было бы отгородиться. Но внезапно ты понял, что хочешь быть честным. Именно с ним. Именно сейчас.       Прошлым партнерам ты не раскрывался никогда — в этом просто не было смысла. Они были декорациями, фоном для твоего доминирования, расходным материалом, который не заслуживал знать о твоих трещинах. А Гэвин… Гэвин был другим. Он не заглядывал тебе в рот и не ждал команд, он сам пер напролом, заставляя тебя чувствовать себя живым, а не просто безупречным механизмом.       Ты не мог объяснить это логически, да и не хотел. Ты просто чувствовал — и этого было достаточно. Гэвин заслужил эту правду своей дурацкой инициативой, своим упрямством и тем, как отчаянно он пытался тебя «присвоить». Ты вдруг понял, что готов впустить его за ту черту, куда не пускал никого годами.       — У матери, — коротко бросил ты, чувствуя, как с этим словом рушится последняя стена между вами.       — С ней что-то случилось? — проницательно заметил Гэвин.       Несмотря на свое крайне уязвимое положение, он не выглядел напуганным. Казалось, собственные скованные руки волновали его куда меньше, чем твой ответ.       — Она в больнице. Возможно, скоро ее предложат перевести в хоспис, потому что улучшений нет, — слова о матери мгновенно сбили градус напряжения, принося в спальню холодную реальность.       Это нужно было немедленно исправить. Тебе не нужно было сочувствие, тебе нужен был огонь, в котором можно было сжечь всё ненужное и наносное.       — Но мы можем поговорить об этом позже, не находишь? — прошептал ты, придвигаясь ближе и обжигая его шею дыханием. Ты легко прикусил его плечо, оставляя влажный след. Гэвин что-то невнятно прогудел в подушку, но ты воспринял это как согласие.       — А теперь я покажу тебе, что такое настоящий секс.              Ты готовил его долго. Намного дольше и тщательнее, чем он тебя. Ты использовал игрушку, доводя Гэвина до исступления, заставляя его выть в наволочку и судорожно вжиматься в матрас. Ты не давал ему кончить: каждый раз останавливал его на самом краю, пережимая истекающий смазкой член, и не давал добрать удовольствие, пока он не начинал буквально умолять.       Гэвин злился, что-то рычал, пытался кусать ткань наволочки, но его тело снова и снова отзывалось на твой напор. Оно раскрывалось, вибрировало, принимало дилдо, заставляя Гэвина стонать в голос, не заботясь о том, кто может его услышать. Ты видел его покрасневшую шею, слышал его сбитый, свистящий ритм дыхания и понимал: вот теперь всё действительно встало на свои места.       Когда ты, наконец, вошел в него сам, Гэвин буквально зашелся в беззвучном крике. Он весь дрожал, вибрировал под тобой, как натянутая до предела струна, и этот мелкий, надрывный скулеж, застрявший у него в горле, действовал на тебя сильнее любого допинга.       Ощущалось это вос-хи-ти-те-ль-но.       Внутри него было жарко, тесно и так правильно, что на мгновение у тебя потемнело в глазах. Ты трахал его долго, упорно, вбиваясь в податливое тело с какой-то звериной яростью. Ты не просто брал его — ты выжигал в нем память обо всех остальных, кто был до тебя. Теперь это больше не имело значения, теперь есть только ты.       Каждый твой толчок заставлял его выгибаться навстречу, искать больше тебя, больше этой сумасшедшей близости. Гэвин молил — не словами, а каждым судорожным движением бедер, каждым хрипом в изгрызенную подушку. И это покорное принятие сейчас было лишь одной из вех в ваших отношениях. Ты понимал: сейчас он дает тебе это право, признавая твою силу, чтобы завтра снова попытаться ее оспорить.       Ты вжимал его в матрас, чувствуя, как под твоими пальцами ходуном ходят его лопатки, как его скованные руки бьются о дерево изголовья в такт твоим движениям. Ты видел его взмокшую спину и понимал: сейчас ты в нужном месте с идеально подходящим для тебя человеком.       Гэвин нужен был тебе целиком — не на «поиграться», у тебя было достаточно игрушек до него. Ты видел, как в этом парне зреет опасный, расчетливый хищник, и ваше будущее противостояние обещало принести массу извращенного удовольствия вам обоим.       Ты вколачивал в его тело понимание, что он твой, пока он сам окончательно не растворился в этом ритме, становясь с тобой единым целым.       Гэвин кончил трижды. Первый раз — в наручниках, захлебываясь собственным криком. Последний раз — уже почти в беспамятстве, содрогаясь всем телом в твоих руках, пока ты, наконец, не позволил себе финишировать, заполняя его до краев и окончательно выжигая на нем свое клеймо.       Когда ты был наконец удовлетворен, чувствуя, как по телу блуждает посторгазменная нега, ты навалился на своего любовника всем весом. Гэвин даже не пискнул — казалось, он вообще слабо соображает, где находится и как его зовут. Он лишь уткнулся лбом в твое плечо, стараясь хоть как-то перевести сбитое напрочь дыхание.       Ты смотрел на его взлохмаченный затылок и понимал: Гэвин получил своё, в чем бы он там ни нуждался — в твоей правде или в твоей силе. А ты получил подтверждение того, что в этой игре правила по-прежнему пишешь ты. Пока — точно ты, а дальше… дальше вы еще не раз поборетесь за право устанавливать свои законы.       Ты перевел дыхание и заставил себя подняться.       Как бы ты ни был вымотан, оставлять всё как есть ты не собирался. Ты слишком ценил собственный комфорт и прекрасно понимал: если не избавиться от этой липкой мешанины из пота, смазки и спермы прямо сейчас, ты просто не сможешь расслабиться, а уж тем более — нормально выспаться. Секс был долгим, изматывающим и чертовски хорошим — если Гэвин кончил трижды, то ты сам — два раза, и сейчас тело гудело от приятной тяжести.       Ты заставил Гэвина встать с измятой постели и потянул за собой. Тот шел за тобой в душ как в тумане, едва переставляя ноги и пребывая в полубессознательном состоянии. Ты быстро привел в порядок себя и — впервые в жизни — занялся кем-то еще. Ты методично и бережно отмыл прижимающегося к тебе Гэвина, смывая с его кожи следы вашего безумия.       Помог выбраться из душа, замотал в пушистое полотенце и вручил ему новую зубную щетку. Гэвин вяло поелозил ей по зубам, смотря в зеркало совершенно остекленевшим взглядом. Тебе пришлось оставить его в ванной, усадив на закрытую крышку унитаза, потому что ты всерьез опасался, что он рухнет прямо здесь, если потеряет опору.       Обычно на этом этапе твои любовники уже вызывали такси, стараясь не нарушать твой покой, но сейчас всё было иначе. Пока Гэвин боролся с гравитацией, ты быстрыми, выверенными движениями перестилал кровать. Когда простыни снова стали безупречно чистыми, ты вернулся за своим «гостем», помог ему добраться до постели и уложил обратно. Гэвин мгновенно прижался к твоему боку, стоило тебе лечь рядом.       — Спи, — приказал ты, накрывая вас обоих одеялом.       И на этот раз Гэвин послушался беспрекословно, мгновенно провалившись в сон.             И только тогда, слушая его мерное дыхание в тишине спальни, ты понял: ты не просто позволил ему остаться. Ты решил спать с ним. По-настоящему, до самого утра, деля одну территорию на двоих. Ты, который всегда выставлял партнеров за дверь сразу после финала, теперь сам ухаживал за этим несносным мальчишкой и охранял его сон.       Это было чем-то совершенно новым. У этого чувства пока не было названия — и сейчас оно не требовалось. Но ты был уверен, что для вас двоих это станет началом чего-то очень важного.