Рассвет над бульваром Сансет

Герцог стоял спиной перед зеркалом. Мастер снимал с его тела тонкие латексные полоски. На коже оставались красные отпечатки: клейма, знаки, слова.

«Собственность». «Игрушка». «Мастер». И ниже, на ягодице — символ, который Герцог видел впервые.

— Что это? — спросил он хрипло.

— Моя подпись, — ответил Мастер, проводя пальцем по горячему оттиску. — Никто не увидит. Только ты. Только я.

Он толкнул Герцога на кровать лицом вниз и лизнул клеймо — медленно и влажно.

Герцог замер, всхлипнув. Отпечаток пульсировал в такт сердцу.

— Это навсегда? — спросил он шепотом.

— Внутри — да, — сказал Мастер. — Снаружи — пока не сотрется. Но ты будешь знать. Ты всегда будешь знать, кому принадлежишь.

Люсия Блэк «Покорение Герцога»

Хенджин стоял перед дверью квартиры Криса, и его пальцы застыли в нескольких сантиметрах от гладкого темного дерева. Он никак не мог заставить себя постучать. В коридоре было светло, даже слишком. В руке он мертвой хваткой сжимал бутылку красного вина — старый подарок Феликса, который тот вручил ему с многозначительны подмигиванием на прошлый день рождения. «Пригодится, когда прижмет», — сказал тогда Феликс. Хенджин в тот день лишь отмахнулся, а теперь, стоя на пустом этаже высотки, наконец понял: вино было нужно ему в качестве допинга, чтобы мысленно надавить на газ и сжечь за собой мосты. Расчет был простым: они выпьют, Крис гарантированно не сядет за руль своего темно-синего Ауди и не отвезет его домой ближе к полуночи, как делал обычно. Не останется ни одной лазейки, чтобы в очередной раз трусливо отложить то, к чему всё шло. Хенджин одевался сегодня так долго и тщательно, словно собирался на главный показ в жизни. Никаких пуговиц, сложных застежек или сковывающего денима — всё должно было быть доступным и простым. Белая футболка была скроена так, что при малейшем движении рук или повороте корпуса она беззастенчиво открывала полоску живота. Широкие, струящиеся шаровары оливкового цвета на мягкой резинке, низко сидели на бедрах. Ткань настолько тонкая, что его возбуждение, если оно случится, будет видно сразу. Хенджин хотел быть для Криса сексуальным. Раскрепощённым. Как будто секс — это самое естественное, что он делал в жизни. Пусть Крис думает, что у него огромный опыт. И совсем неважно, что реальных партнеров в его жизни было всего двое, и ещё с одним из парней они и вовсе не зашли дальше неловкой взаимной дрочки в полутемной комнате. За спиной зашумел лифт, кто-то приближался, поэтому Хенджин глубоко выдохнул и спешно постучал. Крис открыл дверь почти мгновенно, словно ждал прямо у порога. На нём были привычная домашняя серая футболка и шорты, а короткие волосы еще сохраняли влагу после душа. Хенджин улыбнулся, таким домашним ему показался Крис, и потянулся поцеловать, коротко, почти по-дружески. — Ты с вином? — Крис удивленно приподнял бровь. — Феликс уверял, что рано или поздно оно нам обязательно понадобится, — Хенджин шагнул через порог, чувствуя, как сердце начинает сходить с ума где-то в районе горла. Он скинул шлепанцы и прошёл в просторную гостиную, стараясь двигаться как можно естественнее. Крис остановился у высокого кухонного острова, перехватил бутылку и взялся за штопор. Хенджин завороженно смотрел на его руки, сильные, широкие, с аккуратными, идеально подрезанными ногтями. Эти руки будут касаться его сегодня. Эти руки уже касались его лица, его плеч и талии, но сегодня все будет иначе. — Ты какой-то слишком напряжённый, — заметил Крис, не оборачиваясь и ловко вытягивая пробку из горлышка. — Я нормальный. Абсолютно. — Ты заламываешь пальцы. Ты всегда начинаешь крутить кольца и ломать руки, когда нервничаешь. Хенджин посмотрел на свои пальцы, они и правда переплетались в бессмысленном узле. Он разжал их, сжал снова, потом спрятал в карманы шаровар. — Просто думал о работе, — соврал он. Крис усмехнулся, но ничего не сказал, избавляя его от необходимости что-то выдумывать. Разлил густое, остро и пряно пахнущее вино по бокалам и протянул один Хенджину. — За что пьём? — За сегодня, — сказал Хенджин и сделал большой глоток. Они снова ужинали на террасе, где сегодня гулял вольный калифорнийский ветер. Паста с морепродуктами, свежая чиабатта, которую Крис испёк утром, и это дурацкое вино, терпко ощущавшееся на языке. От него у Хенджина теплело в груди и становилось чуть легче дышать. Сан-Диего лежал перед ними в вечерних огнях, как россыпь драгоценностей. Хенджин смотрел на огни, но думал о другом. Мысли бесконечным, хаотичным потоком крутились в голове, перебивая одна другую. Он пытался сосредоточиться на том, что говорил Крис, но не слышал ни слова за последние пять минут. В ушах стоял лишь глухой шум собственного пульса. — Хенджин. Он вздрогнул, едва не плеснув вином из бокала. — Ты меня слушаешь? — Да. — Хенджин виновато улыбнулся. — Прости. Задумался. — О чём? — О тебе. Крис аккуратно отставил свой бокал на стеклянный столик, наклонился и поцеловал его, медленно и бережно, почти невесомо коснувшись губ. Хенджин ответил на поцелуй, потянулся к нему, руки сами собой легли на щеки Криса. Поцелуй становился все глубже, и тут внутри Хвана вдруг что-то дрогнуло, точно оборвалась тугая дрожащая струна и сильно, больно хлестнула его изнутри. Он мягко отстранился, заставляя себя смотреть Крису прямо в глаза. — Крис… — выдох прямо в губы Бана. — М? — Сегодня… — Хенджин облизнул губы. — Я хочу, чтобы мы зашли дальше. Намного дальше, чем просто поцелуи… Крис замер, его ладонь на колене Хенджина напряглась. — Ты уверен? — Я готов. Я хочу. — Будем обниматься? — спросил Крис, и в голосе его сквозила лёгкая усмешка. Он указательным пальцем погладил горящую щеку Хенджина. — Ты понимаешь, о чём я, — возмутился Хенджин и попытался укусить его за палец, но Крис ловко отдернул руку. — Не заставляй меня говорить этого вслух. — Почему? Ты же не маленький. Ты можешь говорить об этом вслух. Можешь ведь? Хенджин выдохнул. Взял себя в руки. — Могу, конечно! Я хочу заняться с тобой сексом. Сегодня. Вот. Крис нежно улыбнулся, у него на щеках появились ямочки. Он спокойно поднялся со своего места и протянул Хенджину широкую ладонь. — Пошли. — Вот так сразу? — Ты прав, нужно убрать со стола, — нахмурился Крис, а Хенджин закатил глаза. Кто о чем, а Бан всегда будет думать о порядке. Когда вся посуда была возвращена на сушилку, а заткнутая пробкой бутылка помещена в холодильник, Крис мягко обнял Хенджина со спины и поцеловал в шею, прямо под волосами. — Готов? Хван кивнул, Крис потянул его за руку в сторону спальни. Хенджин сглотнул, словно темный проход скрывал за собой не обычную комнату, а пещеру чудовища. Но ладонь Криса была такой тёплой, сухой, надёжной, что он подумал: «Может быть, сегодня всё получится?». В спальне царил полумрак. Огни ночного Сан-Диего рисовали на минималистичных серых стенах длинные, причудливые тени, будто они случайно забрели в комнату страха. Хенджин замер у края огромной кровати, снова принимаясь судорожно сжимать и разжимать пальцы. Сердце колотилось уже в висках. — Иди сюда, — негромко позвал Крис. Хенджин сделал шаг вперед. Крис положил ладони ему чуть выше бедер, туда, где ткань шаровар была такой тонкой, что он наверняка чувствовал тепло чужого тела. Притянул ближе, провёл пальцами по открытому животу, где футболка задралась. Хенджин выдохнул, прикрыл глаза. — Красивая футболка, — тихо сказал Крис. — Я старался. Крис тихо засмеялся и поцеловал его в щеку, в край челюсти. Чуть ниже, очертил языком длинную шею, острые ключицы, зацепил зубами край ткани и чуть потянул. Хенджин чувствовал, как внутри начинает разгораться настоящее, густое возбуждение. Губы Криса скользили по его коже, оставляя влажные, горящие следы, и Хенджин вцепился пальцами в его плечи. Возбуждение было таким острым, таким сильным и настоящим. С Хенджином такое происходило так давно, что он почти забыл, каково это — когда тело само тянется, просит, ждёт. — Раздень меня, — прошептал Хенджин. Крис плавным движением стянул его белую футболку. Тонкие шаровары беззвучно скользнули вниз по бедрам, сминаясь у щиколоток. Хенджин остался стоять перед ним практически обнажённым, в одном лишь белье, с растрепанными темными волосами и длинными серебряными серьгами, покачивающимися при каждом движении. — Ты красивый, — сказал Крис. — Ты говоришь так все время. — Потому что это правда. Крис потянул его на кровать, навис сверху, тяжелый и широкий. Он оперся руками по обе стороны от головы Хенджина. Их губы то и дело сталкивались в глубоких поцелуях, и Хенджин с готовностью тонул в них, теряя связь с реальностью. — Пожалуйста, — прошептал он куда-то в пространство. — Будь нежным. У меня тысячу лет никого не было. — Конечно, — ответил Крис. И Крис был нежен. Очень нежен. Будто бы Хенджин был тонкой полой ледяной фигуркой, которая может рассыпаться, если на нее слишком сильно дышать. Крис целовал его тело — почти вылизывал, проводил языком по соскам, по рёбрам, по трепещущему животу, спускался ниже, и Хенджин выгибался в его руках, ловил ртом воздух, чувствуя, как внутри всё пылает. Безумная надежда затапливала его, тёплая, пьянящая, как-то вино, которое они пили на террасе. «Может быть, сегодня получится, — думал Хенджин, путаясь пальцами в волосах Криса. — Может быть, с ним будет по-другому». И он сам теснее прижимался к Крису, тёрся бедрами, безмолвно просил продолжения. На миг, на одно короткое мгновение он забыл, что это значит — это «продолжение». Хенджин забыл про глухую боль, про сковывающую пустоту, про то, как его тело обычно предательски отключается и каменеет, стоит только начаться проникновению. Он просто хотел. Хотел Криса. Хотел, чтобы тот был внутри него. Хотел почувствовать себя живым. Рука Криса быстро стянула с него белье, Хенджина обдало прохладой. Пальцы скользнули вниз и внутрь, сначала один, потом два, смазки было много. Внизу все было мокро и холодно. Движения Криса были плавными, тягучими, максимально осторожными. Он все делал безупречно. Хенджин отчаянно старался расслабиться, дышать глубже, но тело уже знало, что будет дальше. И оно боялось. Оно ждало этого, как ждет удара, когда чужой кулак уже взлетел в воздух. Сейчас! Сейчас! — вопила «система безопасности». Хенджин закусил губу до бела, надеясь, что Крис примет это за страсть. Когда он наконец вошёл в Хенджина, медленно и аккуратно, возбуждение улетучилось, как воздух из пробитого колеса. Осталась только боль. Не резкая, не острая, а тупая, знакомая, невыносимо ноющая, изматывающая гамма жжения там, внизу, как бы Крис ни старался беречь его. Пусть он не торопился, двигался медленно и, заглядывая в лицо, спрашивал: «Всё хорошо?», и Хенджин кивал, сжимал зубы и думал: «Почему это вообще кому-то нравится? Может, все просто притворяются? Может, никаких анальных оргазмов не бывает?» Хенджин ведь слышал об этом сотни раз в книгах, в откровенных разговорах, на просторах интернета. Парни писали, что это возможно, что это прекрасно, что без этого секс неполноценен. Хенджин никогда в это не верил. Но в глубине души надеялся, что с Крисом всё будет иначе. Не будет. Он лежал под Крисом, тупо уставившись в потолок, и его член, который еще пару минут назад казался твердым и болезненным, начал стремительно опадать. Хенджин чувствовал это — как уходит возбуждение, как тело становится чужим, мертвым и деревянным. «Блядство, — обреченно подумал он, в уголках глаз выступили крошечные слезинки. — Только не это» Он попытался думать о чём-то другом: о нежных, глубоких поцелуях, о том, как Крис гладил его по спине, о том его родном запахе, которым Хенджин дышал. Но тело не отзывалось. Оргазма не будет. Не будет даже удовольствия. Крис был сверху, тяжёлый и широкий, его локти упирались в подушку по обе стороны от головы Хенджина. Лицо было совсем рядом, счастливое, возбуждённое, живое. Между ними было темно, тесно и жарко, будто они собирались разделить какой-то секрет. Губы Криса то и дело ласково и влажно касались губ Хенджина. Он был тёплый и гладкий, его сильная спина так приятно ощущалась под пальцами. Когда Хенджин слегка надавливал ногтями, Крис забавно морщился, шипел и прикусывал Хенджину губу. Хенджин усердно подстраивался под его ритм. Стонал старательно вовремя, в нужных местах. А то, что происходило там, внизу… это было уже неважно. Почти не больно, если не думать. В конце концов, можно потерпеть. За все поцелуи, за эти нежные руки и ласковый взгляд — это ведь вовсе небольшая плата. «Скоро, — уговаривал себя Хенджин. — Скоро закончится». Он просто ждал финала. И думал о том, как хорошо будет потом. Вместе сходить в душ. Снова целоваться мокрыми губами под теплыми струями воды. А потом уснуть. Ему безумно нравилось дремать в объятиях Криса, значит, и спать с ним будет прекрасно, словно в объятиях большого медведя. А завтра будет завтрак (в постель?). И всё будет хорошо до нового «испытания». «Я смогу притворяться всю жизнь. Ради Криса, — подумал Хенджин. — В конце концов, может быть, я уговорю его, что минеты нам обоим нравятся больше. У меня ведь красивый рот». Он поймал себя на этой мысли и ужаснулся. Почему он думает об этом во время секса? Почему его мысли улетают куда-то в сторону, когда Крис над ним пыхтит и так старается? «Надо ему улыбнуться, — сказал он себе. — Надо застонать». Он улыбнулся. Он застонал. И почувствовал, как внутри него с оглушительным эхом разрастается абсолютная, ледяная пустота. Крис начал замечать. Его движения постепенно потеряли напор, он замедлился, а потом и вовсе полностью остановился. Внимательно посмотрел Хенджину в лицо, в глаза, на его тело, которое лежало под ним совершенно неподвижно, словно покорно ждало, когда всё закончится. — Ты не здесь, — тихо произнес Крис. — Нет, я здесь. — Ты последние пять минут неотрывно смотришь в стену. — Я просто… — Хенджин. Крис тяжело выдохнул и аккуратно отстранился, выходя из него. Хенджин мгновенно почувствовал эту физическую болезненную пустоту. Свободу смешанную с болью и жгучим стыдом. Крис бесшумно сел на самый край кровати, к нему спиной. Его плечи были напряжены. — Я слишком торопился, да? — глухо спросил Крис в темноту комнаты. — Тебе слишком больно? — Нет. Нет, Крис, всё прекрасно. — Хенджин тоже торопливо сел, натянул простынь так, что стал походить Лоуренса Аравийского из старого фильма. — Правда. — Не ври мне. — Я не вру. — Врешь, — просто, но весомо отозвался Крис. Он медленно повернулся к Хенджину. В глазах была вовсе не злость — там было глубокое, горькое разочарование. Обида. Не на Хенджина — на самого себя. — Я не смог, да? — Крис с силой провёл ладонью по лицу. — Я не смог сделать так, чтобы тебе было хорошо. — Это не ты, — тихо сказал Хенджин. — Это я. — Что значит «это я»? — Я не… — Хенджин замолчал, чувствуя, как нужные слова застревают в горле. Они не шли наружу. — Я не знаю, как это — чтобы мне было хорошо. Никогда не знал. — Ты просто не пробовал, — в голосе Криса всё еще теплилась слабая надежда. — Мы можем попробовать еще раз. По-другому. — Я пробовал. С тобой. Сегодня. — Хенджин поднял на него глаза. — И ничего не изменилось. Ты делал всё правильно. И даже больше. Но внутри меня… Мне… мне… Он заикался. Слова давались так трудно, но Крис ждал от него правды. Крис достоин был услышать ее. — Мне не нравится, Крис, — выдохнул Хенджин единым духом. — Мне никогда не нравилось. Прости! Прости, прости… Хенджин готов был расплакаться, его голос сорвался на последнем «Прости», и Крис притянул его к себе, усадил на колени и принялся укачивать, как маленького. Он молчал. Долго. Хенджин тихо плакал и утирал слезы простыней. Потом Крис сказал: — Тогда не будем. — Что? — Не будем заниматься этим. Вообще. Я не умру, — Крис взял его за руку, переплёл пальцы. — Я хочу быть с тобой. Не трахаться с тобой, а быть. Если тебе не нравится проникновение, то не будем этого делать. Вот и все. Хенджин высунулся из простыни и посмотрел на него, не веря своим ушам. — Ты правда так сможешь? — Хенджин, — Крис посмотрел на него серьезно. — У меня нет какой-то извращённой фиксации на проникновении. Если ты не можешь… если ты не хочешь, то и не надо. — Но ты же хочешь… — Ну и что? — улыбнулся Крис и мягко поцеловал его в нос. — Гораздо больше, я хочу, чтобы ты тоже хотел. А не терпел меня в себе, как средневековую пытку. Если ты не хочешь — не надо. Мне и так с тобой хорошо. Хенджин почувствовал, как глаза снова начало щипать. Он отвернулся, вытер лицо простынёй. — Не смотри. — Хорошо. — Я серьёзно. Ужасно выгляжу. — Ты прекрасно выглядишь. Даже когда плачешь. Крис обнял его, бережно прижал к себе, положил подбородок ему на макушку. Хенджин замер на секунду, а затем выдохнул, долго, шумно, словно ныряльщик, который наконец вынырнул на поверхность. Он ощущал себя маленьким, почти крошечным в руках Криса. Он всегда был сильным и самостоятельным, никто не держал его вот так, на коленях, с самого детства. Ни в чьих объятиях Хенджин не был так спокоен. — Я сломанный? — прошептал он. — Нет. — А почему я не могу? — Так бывает. Все мы разные. Ты привык терпеть. В этом нет твоей вины. — Я попробую еще раз, — сказал Хенджин. — Не потому, что ты просишь. Потому что я хочу. С тобой. Просто… по-другому, хорошо? Это ведь тоже будет сексом, так? У меня есть есть… пальцы… и язык… — Господи, Хенджин… — простонал Крис и заелозил на кровати. Хенджин обвил его шею руками, чтобы не свалиться на пол. Потом потянулся к чужому уху и прошептал влажным шепотом. — Тебе понравится мой рот. Обещаю. — Прекрати, — строго велел Бан. — Только не сегодня, хорошо? — Ладно, иди в душ, я за тобой. Полчаса спустя Крис скользнул в кровать и притянул к себе сонного, расслабленного, обнаженного Хенджина. Его кожа пахла крисовым гелем для душа. Они лежали в абсолютной темноте, обнявшись. Хенджин слушал, как бьётся сердце Криса, ровно, спокойно, как прилив, как рокот океана. И думал о том, что он не сломан. Может быть, он просто никогда не пробовал иначе. — Крис, — позвал он. — М? — Расскажи что-нибудь. — О чём? — О чём угодно. Чтобы я не думал. Крис помолчал. Потом начал тихо рассказывать о том, как в Австралии они с отцом каждое воскресенье ходили на рыбалку, и отец всегда засыпал, а Крис сидел и ждал поклёвки часами. О том, как однажды поймал акулу, маленькую, с полметра, и так испугался, что выбросил удочку в воду. О том, как мама смеялась и сказала, что он не рыбак, а философ. Хенджин слушал и постепенно уплывал куда-то, как будто океан качал его в большой лодке, похожей на лист кувшинки. — Ты засыпаешь? — спросил Крис. — Похоже, но расскажи еще… И Крис рассказывал. О море, о ветре, о том, как пахнет океан после дождя. Хенджин закрыл глаза и представил, что они на берегу, что никуда не надо спешить, что никто от него ничего не ждёт. Он почти заснул, когда Крис прошептал: — Хенджин? — М-м? — Я тебя люблю. Хван распахнул глаза. Крис сказал это так тихо, но губы его касались виска Хенджина, и эти слова он будто не услышал, а почувствовал кожей. В темноте не было видно лиц — только тени да блики от уличных фонарей. — Ты… что? — спросил он. — Да. Я хотел сказать это раньше. — Почему не говорил? — Казалось, что ты испугаешься. Что еще слишком рано. Что мы не знаем друг друга достаточно. Что мы даже не спали, в конце концов. — Я испугался, — признался Хенджин и помолчал. — Но не этого. Не тебя… не твоих слов. — Тогда чего? — Что ты уйдёшь, когда поймёшь, что я не… не могу так, как надо. — Я никуда не уйду… не теперь. Хенджин прижался к нему крепче. Было не очень удобно лежать лицом к лицу, одну руку приходилось подкладывать то ли под себя, то ли под подушку. Зато другой рукой Хенджин обнимал Криса и гладил его гладкую мускулистую спину. И ногу он тоже закинул на Криса. И грудью и пахом прижимался к его груди и паху. Помолчал. Потом тихо спросил: — Как твоё корейское имя? — Чан. Бан Чан. — Красиво, — Хенджин повторил имя медленно, пробуя его на вкус. — Бан Чан. — Скажи спасибо моей маме, — усмехнулся Крис. — Спасибо, мама Бан Чана, — прошептал Хенджин в темноту. Они лежали в обнимку, голые, уставшие, прижимавшиеся друг к другу, как будто боялись, что кто-то может их разлучить. И теперь Хенджин гладил Криса по груди — водил пальцами по ключицам, по рёбрам, по едва заметным шрамам, которые не успел рассмотреть раньше. Исследовал его беззастенчиво. Хенджин приподнялся на локте. В полумраке лицо Криса казалось вырезанным из белого мрамора — тяжёлая челюсть, крупный нос, губы, которые он так любил целовать. — Спокойной ночи, Чани-хён, — сказал он. Крис замер. Сердце пропустило удар. — Что ты сказал? — Спокойной ночи, — повторил Хенджин, укладывая голову ему на плечо. — Чани-хён. Я правильно сказал? — Очень правильно, — Крис нежно поцеловал его в макушку. — Спокойной ночи, Хенджин-и. Они лежали, переплетённые, и Хенджин думал о том, что не всё потеряно. Может быть, они найдут свой собственный способ. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. — Чани-хён, — прошептал он ещё раз, засыпая. — Спи, — ответил Крис. И Хенджин закрыл глаза. В Сан-Диего было около пяти утра, когда Крис мягко выскользнул из объятий крепко спящего Хенджина. В кухне он налил стакан холодной воды и опрокинул его в себя. Несмотря на то, что за окном было воскресенье, Крис не собирался пропускать пробежку. Он уже надевал кроссовки, когда увидел, что чат на телефоне ожил, и присел на обувницу в коридоре. Чат «Старые задроты» Крис: Доброе утро Чанбин: Утро? я еще не ложился, время детское Джисон: Ага, вечер в самом разгаре, у нас тут катка за каткой. Не хочешь подключиться, Чан? Крис: не могу… Хенджин спит у меня в постели Чанбин: ого, можем тебя поздравить? Джисон: надеюсь он не плакал, когда увидел твой крошечный член? Крис: Мы попробовали сегодня Джисон: Наконец-то!!! Крис: Джисон, иди на хер Чанбин: И? Крис: И ничего. Я вошёл… а он… Плохо, короче вышло Джисон: Ой… Крис: он будто вырубился Чанбин: а ты? Крис: ну я не стал продолжать, это как куклу резиновую трахать Крис: хотя я такого, конечно, никогда не делал! Джисон! Джисон: конечно-конечно! верим тебе, брат Чанбин: и что было потом? Крис: Он заплакал… Я стал его утешать. Говорить, что мне это все не нужно Джисон: Крис… Крис: Я сказал, что мы не будем этим заниматься вообще, если ему не нравится. Что я не умру. Что мне и так с ним хорошо Чанбин: Ты хороший Крис: Я притворяюсь. Джисон: В каком смысле? Крис: В смысле, притворяюсь, что мне похуй. А мне не похуй. Мне обидно. И страшно. И горько. Потому что я люблю его. Потому что я хочу его. Потому что я не знаю… что будет дальше Чанбин:… Джисон: это слишком много для для меня Крис: Еще сказал, что ему никогда не нравилось. Ни с кем. Что он думал, все притворяются… Я не знаю, кто так насрал ему в голову, но теперь мне нужно разгребать это дерьмо. Крис: не знаю, что делать. У меня никогда не было проблем… с этим делом. По крайне мере, раньше никто не жаловался Крис: Но потом… он назвал меня Чани-хён. Перед сном. Спросил моё корейское имя. Я сказал. Он повторил и уснул… Оставил меня со всем этим. Чанбин: Это успех Джисон: Слушай… это все нытье оно вот сейчас обязательно? Крис: В какой смысле? Чанбин: Хан! Джисон: у тебя в койке лежит мужик, которому ты тут поешь дифирамбы уже который месяц. да поешь так, что мы с Чанбином уже почти тоже в него влюбились. и вся проблема, что тебе возможно (!!!) больше не перепадет анал Крис: я боюсь, что когда-нибудь мне станет мало. Боюсь, что я начну хотеть большего. Боюсь, что я превращусь в мудака Джисон: да, люди ведь так и становятся мудаками. живут-живут, а потом хлоп! и мудак. Просто смирись, что его задница не в восторге от всего этого. и это не лечится твоим членом Джисон: идиот Чанбин: мне кажется, или Джисон раз в жизни говорит разумные вещи? Чанбин: Крис, ты не обязан быть идеальным любовником Джисон: А ещё ты справишься. вместе с ним. А если нет — мы прилетим и поможем Крис: Как? Чем? Джисон: Морально Чанбин: И физически. Я могу начистить кому-нибудь хлебалушку Крис: Мне? Чанбин: Тебе. Ему. Если он тебя обидит. Да кому угодно Крис: Он не обидит. Он сам боится. Джисон: Тогда хоть ты не бойся за двоих. Хватит того, что он боится. Крис: Легко сказать Крис: Ладно. Я пошел Чанбин: Подожди. Ты его обнял? Крис: что? Чанбин: обнял, когда он назвал тебя «Чани-хен»? Крис: ну да Чанбин: горжусь тобой Джисон: фу… какие вы милые…