Oblivii Osculum

      Спустя несколько дней напряженной, выматывающей рутины Хёнджин почти начал привыкать к присутствию Феликса. Почти.       Юноша приходил ровно в семь утра, как было велено. Молча брал метлу, ведра, тряпки и принимался за уборку - без напоминаний, без жалоб, с какой-то пугающей тщательностью. Он мыл полы так, что на сером камне можно было разглядеть отражение витражей, протирал скамьи до легкого блеска, зажигал лампады перед иконами - и делал все это с таким благоговением, будто каждое его движение и есть маленькая молитва. Он не задавал лишних вопросов, не мешал, не привлекал к себе внимания.       И это было... Странно. Обычный человек, оказавшись в новой среде, обязательно ошибался. Что-то путал, где-то спотыкался. Феликс же двигался по храму с грацией, которой позавидовали бы танцовщицы, и ни разу - ни разу! - не сделал что-то не так.       Хёнджин наблюдал за ним из-за угла исповедальни, из-за алтаря, из полумрака бокового придела. И с каждым днем его подозрения становились все тяжелее, все острее, как зазубренный нож, который медленно входит под кожу зубчик за зубчиком.       А потом случилось то, чего он никак не ожидал.       Утро субботы. Феликс закончил уборку, аккуратно поставил ведра в подсобку и подошел к Хёнджину, который проверял список прихожан на предстоящее крещение.       – Отец, - голос Феликса был тихим, но в нем чувствовалась странная уверенность. – Я завершил катехизацию.       Хёнджин поднял голову медленно, так медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом.       – Что прости?       – Катехизацию, – спокойно повторил Феликс. Он стоял ровно, сложив руки за спиной, белые волосы убран в низкий хвост. – Я изучил все материалы, которые мне дали. Я готов рассказать любую книгу наизусть, и готов сделать это на латыни.       Хёнджину будто положили вату в уши - настолько тихо вдруг стало вокруг, что даже свечи, казалось, перестали потрескивать. Он медленно положил список на аналой и повернулся к Феликсу лицом.       – Ты хочешь сказать, – произнес он, чеканя каждое слово, – что за... Сколько? – он сделал паузу, подсчитывая в уме. – За пять дней? Ты выучил то, на что обычному человеку нужны месяцы?       – Да, отец.       Хёнджин коротко усмехнулся.       – Хорошо, – сказал он. – Проверим.       Он подошел к полке, где хранились учебные пособия для катехуменов, и снял тонкую брошюру – «Символ Веры. Разбор двенадцати пунктов». Взял другую, потолще – «Таинства Церкви. Полный курс». Потом третью – «Латинские молитвы. Начальный уровень».       Устроился на первой скамье, жестом приглашая Феликса встать напротив. Тот опустился на колени – не на скамью, а прямо на каменный пол, лицом к Хёнджину. Что-то в этой позе заставило Хёнджина вспоминать учеников Христа, сидевших у ног своего учителя.       Хёнджин раскрыл брошюру о Символе Веры.       – Первый пункт. Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. – Он захлопнул книгу. – Объясни своими словами. Что значит «невидимого» в контексте этого пункта?       Феликс не задумался ни на секунду.       – «Невидимое – это ангельский мир, духовная реальность, которая не воспринимается органами чувств, но существует в том же объеме, что и материальный. Сюда относятся небесные силы – серафимы, херувимы, престолы, господства, начала, власти, силы, архангелы и ангелы. А также душа человека, которая также невидима и бессмертна.       Хёнджин прищурился и слегка наклонил голову в сторону.       – Каков порядок творения по книге Бытия?       – В первый день Бог сотворил свет и отделил его от тьмы. Во второй – твердь, названную небом, которая отделила воды от вод. В третий – сушу и моря, а также растительность. В четвертый – светила: солнце, луну и звезды. В пятый – рыб и птиц. В шестой – животных земных и человека. На седьмой – почил от дел.       – Без единой запинки, – тихо сказал сам себе Хёнджин.       – Вы просили знать наизусть, отец, – ответил Феликс без тени гордости.       Хёнджин отложил брошюру и взял книгу о таинствах.       – Сколько таинств в Церкви? Назови их.       – Семь. Крещение, миропомазание, покаяние, елеосвящение, священство и брак, – перечислил Феликс. – Крещение – это врата к остальным таинствам. Оно смывает первородный грех и дает духовное рождение. Миропомазание – дар Святого Духа для укрепления в вере. Евхаристия – Тело и Кровь Христа под видами хлеба и вина. Покаяние – исповедь грехов перед священником. Елеосвящение – врачевание души и тела. Священство – таинство, которое дает мужчинам власть совершать другие таинства и служить у алтаря. Брак – союз мужчины и женщины, благословлённый Богом.       Хёнджин чувствовал, как внутри закипает раздражение. Он не хотел верить, не мог.       – Латынь, – бросил он резко. – Прочитай «Отче наш».       Феликс сложил ладони и поднял глаза на Хёнджина. Голос его зазвучал иначе – глубже, торжественнее, с идеальным произношением, которому бы позавидовали ватиканские кардиналы:       – Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum. Adveniat regnum Tuum. Fiat voluntas Tua, sicut in caelo, et in terra. Panem nostrum quotidianum da nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen.       Идеально, безупречно, каждая гласная на месте, каждый ударный слог – точно туда, куда нужно.       Хёнджин молчал несколько секунд.       – Аve Maria.       Феликс продолжил, не сбиваясь:       – Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen.       – Gloria Patri?       – Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum. Amen.       Хёнджин захлопнул книгу и встал. Прошелся вдоль скамьи до ее конца, потом вернулся.       – Это невозможно, – сказал он. – Пять дней, пять дней, Феликс. Ты не мог выучить всего этого за пять дней.       Феликс посмотрел на него ясными, спокойными глазами.       – Я учился усердно, отец. Совсем не спал, я хочу служить Богу, разве это преступление?       Хёнджин не ответил. Он развернулся и быстрым шагом вышел в ризницу, где Минхо раскладывал облачения на предстоящую службу.       – Это невозможно, – повторил Хёнджин, не здороваясь. – Ты понимаешь? Пять дней, он выучил катехизис, догматику, таинства и латынь. За пять дней. Так не бывает.       Минхо, не оборачиваясь, аккуратно расправил край стихаря.       – Может быть, он гений.       – Гении так не учат, – отрезал Хёнджин. – Гении осваивают языки за год, не за пять дней. Гении не заучивают наизусть богословские трактаты за пару ночей. Это либо враньё, либо...       – Либо что? – Минхо повернулся, в его сощуренных глазах мелькнула усталая снисходительность. – Либо дьявол? Опять?       Хёнджин сжал челюсть.       – Хёни, – голос Минхо стал мягким, почти просящим. – Я знаю, что у тебя есть... Особый дар. Я знаю, что ты видишь то, чего не вижу я. Знаю про твою тайную миссию. Но, пожалуйста, посмотри на этого парня объективно. Он помогает, не жалуется, учит все, что мы ему даем. Он мечтает стать священником, ты сам был похожим учеником, когда начинал свой путь.       – Если бы я встретил такого ученика, – тихо сказал Хёнджин. – Я бы заподозрил что-то неладное.       Минхо вздохнул и отвернулся к облачениям.       – Ты подозреваешь всех, кто слишком хорош. Может быть, иногда люди бывают просто хорошими? Просто верующими? Просто... Красивыми?       На последнем слове Хёнджин вздрогнул. Минхо заметил это и грустно усмехнулся.       – Перестань цепляться к юноше просто так. Дай ему шанс.       Хёнджин ничего не ответил и вышел из ризницы, оставив дверь приоткрытой.

***

      На следующий день должна была состояться утренняя служба с двумя крещениями – младенца из семьи местного булочника и, по странному совпадению, Феликса.       Хёнджин пытался отговорить Минхо.       – Он еще не готов. Он не прошел полноценную катехизацию, как бы он ни...       Минхо перебил его решительно:       – Он прошел все, что мы ему дали. Он все знает наизусть, он принял веру. Он хочет креститься, твоего отказа здесь недостаточно. Я сам проведу крещение, если ты откажешься.       Хёнджин знал, что Минхо не шутит. И понимал, что его отказ только усугубит ситуацию – прихожане начнут задавать вопросы, почему епископ не хочет крестить такого благонравного юношу.       – Хорошо, – выдохнул он, сдаваясь. – Я проведу.       В день крещения церковь Святого Людовика была полна. Необычайно полна для обычного утра. Среди прихожан, пришедших на службу, Хёнджин с удивлением заметил молодых девушек – тех, кого обычно он не видел в храме. Они толпились у бокового придела, перешептывались, поправляли платки и кружевные края юбок.       «Откуда они узнали?» – подумал Хёнджин, но потом понял: сплетни в маленьком городке распространяются быстрее пожара.       Минхо, стоявший у алтаря, подмигнул ему – мол, не волнуйся, все пройдет хорошо.       Хёнджин облачился в белые ризы – цвет крещения, символ чистоты и нового рождения. Взял в руки требник, открыл нужную страницу и подошел к купели. Феликс уже ждал.       Он стоял у края купели, раздетый по пояс. Белая рубашка лежала аккуратно сложенной на скамье рядом. Его обнаженный торс был неожиданно совершенным – стройный, но не хрупкий, с мягкими очертаниями мышц, с бледной, почти светящейся кожей, на которой солнце разбросало веснушки, но не позволило осесть ни единому шраму. Ключицы выступали изящно, как у статуи, вырезанной из мрамора. Рёбра угадывались под кожей, но не вызывали мысли о болезненной худобе – скорее служили иллюстрацией того, из чего Бог сотворил человека.       Хёнджин на секунду задержал взгляд и тут же одернул себя мысленно, почти с силой.       «Это дьявол, это искушение, он специально. Он знает, что священник дал обет целомудрия, и теперь бросает мне вызов своим телом. Он пытается попасть в церковь, залезть в мою голову, сбить с пути.»       Он перевел взгляд на лицо Феликса. Тот смотрел на него спокойно и доверчиво, с тем выражением, которое бывает у маленьких детей перед первым причастием.       «Маскировка, – подумал Хёнджин. – Самая лучшая маскировка – это невинность.»       Он начал обряд.       – Quid petis ab Ecclesia Dei? – спросил он громко, по-латыни. – Чего просишь у Церкви Божией?       – Fidem, – ответил Феликс. – Веры.       Голос его разнесся под сводами - чистый, как звук утреннего колокола.       Девушки в боковом приделе зашептались. Хёнджин краем уха слышал обрывки фраз:       – Ты только посмотри на него...       – Абсолютно нереальный, как с картины.       – Раньше у нас было два красивых священника... Теперь будет три.       – Какая потеря! Трое красавцев – и никто не может жениться.       – Ты думаешь о Хёнджине? Я иногда представляю его без...       – Тише!       Кто-то хихикнул, кто-то протяжно, мечтательно вздохнул.       Хёнджин сделал вид, что не слышит. Он давно привык к тому, что девушки смотрят на него с сожалением («такой красивый – и в священники»), или с тайной надеждой, или с фантазиями, о которых лучше не знать. Но сейчас почти все взгляды были прикованы к Феликсу.       – Noli timere, – прошептал Хёнджин себе под нос. – Не бойся. Ты делаешь то, что должен.       Он продолжил обряд: помазание елеем, отречение от сатаны, тройное погружение в воду.       Когда голова Феликса скрылась под водой в последний раз, а потом поднялась – мокрая, с прилипшими ко лбу белыми прядями, с каплями, стекающими по щекам, – Хёнджину показалось, что свет витражей стал ярче, или это просто солнце выглянуло из-за облаков?       Феликс улыбнулся, и шепот девушек стал громче.       – Он улыбается, ты видела?       – Я теперь только о нем думать буду.       – Какие у меня теперь фантазии...       Хёнджин держал в руках серебряную чашу со святой водой. Обычную, ту самую, что освящалась накануне Пасхи и хранилась в крестильне рядом с дарохранительницей. В ней не было ничего особенного – вода как вода, чуть прохладная, чуть пахнущая ладаном от долгого соседства с кадилами.       Но для экзорциста святая вода была оружием.       Хёнджин знал, что будет дальше, он видел это не раз. В его практике было шесть официальных изгнаний, и на каждом демон корчился при соприкосновении с освященной влагой. Кожа одержимого начинала краснеть, покрываться волдырями, издавать шипение – будто на раскаленную сковороду капали ледяной водой. Все это были признаки, знамения, подтверждения тому, что враг внутри.       И сейчас, глядя на Феликса – на его обнаженные плечи, на мокрые после погружения волосы, но безмятежное, радостное лицо, – Хёнджин ждал. Он стоял в одном шаге от юноши, держа чашу наготове. Мышцы его были напряжены, пальцы крепко сжимали серебряный край.       «Сейчас, – думал он. – Сейчас я полью его святой водой, и она зашипит. Закипит на этой идеальной коже, сожжет всю эту красивую оболочку, оставив лишь демонское уродство. И тогда все увидят, тогда никто не сможет усомниться.»       – Accipe aquam sanctam, – произнес он, следуя ритуалу. – Прими святую воду в очищение души и тела.       Феликс поднял лицо кверху – доверчиво, открыто, как ребенок, подставляющий щеки летнему дождю. Его серо-голубые глаза смотрели прямо на Хёнджина, ни тени страха, только спокойствие и глубокая, абсолютная уверенность в том, что с ним ничего плохого не случится.       Хёнджин медленно, торжественно наклонил чашу. Святая вода полилась на голову Феликса тонкой струей – прозрачная, холодная, пахнущая весенними травами и воском. Она стекала по белым волосам, собиралась в капли на лбу, на скулах, на ресницах, на кончике носа. Сбегала по шее, ключицам, по гладкой бледней коже груди, оставляя мокрые дорожки.       Хёнджин затаил дыхание.       «Сейчас, – сжалось у него все внутри, будто готовясь к прыжку. – Сейчас.»       Но ничего не произошло. Вода просто стекла. Обычная вода по обычной, слишком красивой, но все же человеческой коже. Не было шипения, кожа Феликса не краснела, не покрывалась волдырями, не плавилась под действием святыни.       Феликс стоял неподвижно, с легкой улыбкой на губах – терпеливый, спокойный, счастливый. Он не морщился, не дергался, не попытался увернуться от воды. Наоборот, казалось, он наслаждался каждым мгновением. Как человек, который давно ждал этого момента и наконец дождался.       «Почему он не реагирует? – паника поднималась где-то в горле Хёнджина. – Святая вода должна жечь, должна причинять боль, демоны не выносят ее. А он...»       Феликс стоял близко, очень близко. Так близко, что Хёнджин видел каждую длинную, светлую ресницу, почти прозрачную на своем кончике. Видел, как капли воды задержались на них, переливаясь в свете утреннего солнца, падающего сквозь витражи. Видел, как вода дрожит в ложбинке над верхней губой, на кончике носа, на подбородке – капельки, похожие на россыпь мелких бриллиантов.       Вода окончательно стекла с лица Феликса. Тонкие струйки еще сбегали по вискам, по шее. Феликс медленно открыл глаза.       Он смотрел прямо на Хёнджина. В этих глазах не было ничего демонического: ни красных белков, ни вертикальных щелей зрачков, ни безумия. Только глубокая, ясная серебристая синева – как утреннее небо перед восходом. Феликс сделал глубокий вдох полной грудью, как человек, который только что родился заново. И улыбнулся.       Улыбка была мягкой, теплой, чуть застенчивой. В ней не было ни насмешки, ни благодарности, только искренняя радость от того, что это случилось, что вода была такой приятной и прохладной в это жаркое утро. Капли дрожали на его бровях, одна скатилась по носу и повисла на кончике, другая задержалась в уголке губ.       Хёнджин смотрел на это лицо – и не мог отвести взгляд.       Красота Феликса после крещения стала какой-то другой: не менее яркой, но более... Живой? Или это так только в глазах священника? Раньше она казалась инородной, искусственной, как слишком правильный, идеальный рисунок. А сейчас, с мокрыми волосами, с легким румянцем на скулах от прохладной воды, он выглядел настоящим, человечным.       И епископ... Потерялся всего на минуту. Может, на полминуты. Он стоял, сжимая в руке пустую чашку, и смотрел в глаза Феликса – в эти небесные, сияющие глаза. В голове не было мыслей, только странное и пугающее ощущение что он смотрит на что-то святое, по-настоящему святое, не нарисованное на иконе, а живое, дышащее тем же воздухом, что и он сам, и так ярко улыбающееся ему.       «Господи, – мелькнуло где-то на краю сознания. – Господи, какая же это красота...»       А потом словно кто-то щелкнул пальцами у самого уха – Хёнджин очнулся. Он моргнул, сделал шаг назад, неловко отступив от купели. Чаша в его руке чуть качнулась, выронив последние капли святой воды на каменный пол.       «Что это было? – спросил он себя с ужасом. – Я... Я потерял контроль и забылся.»       Он посмотрел на Феликса уже другим взглядом – напряженным и изучающим. Но юноша ничего не заметил.       Хёнджин накинул на плечи Феликсу белую хламиду – знак его нового рождения во Христе – и произнес финальные слова:       – Ego te baptizo in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.       Он перекрестил Феликса, чувствуя под кончиками пальцев мокрые волосы и тепло живой, настоящей, человеческой кожи.       «Или нечеловеческой», – тут же поправил он себя в мыслях.       Феликс поднялся, запахивая хламиду. В его серо-голубых глазах плясали отблески лампад.       – Спасибо, отец, – сказал он тихо, только для Хёнджина.       Он вытер лицо тыльной стороной ладони, стряхнул воду и снова улыбнулся, но уже не Хёнджину, а всей церкви.       И тогда Хёнджин понял: Феликс прошел крещение. Святая вода не обожгла его, не причинила боли. Он стоял под ней с улыбкой, как стоял бы любой другой верующий, принимающий таинство.       «Он не демон.»       Мысль эта упала в его сознание тяжелым камнем.       «Будь он одержим, если бы в нем жил дьявол, святая вода – даже простое прикосновение ее – вызвала бы реакцию, боль, судороги, крик, хоть что-то. Но ведь ничего не произошло, абсолютно ничего.»       Хёнджин почувствовал, как земля уходит из-под ног.       «Все это время я был уверен, я видел признаки – красота, внезапное появление, незнание церковных правил, феноменальная память. Я был так уверен, что он – демон, что не допускал никакого другого варианта. А он просто...»       Он перевел взгляд на Феликса. Тот вылез из купели, запахивая хламиду на мокрых плечах и улыбался.       «... Просто человек.»       В этот момент со стороны скамей донесся первый робкий хлопок. Кто-то из прихожан – пожилая женщина в кружевном платке – не выдержала и начала аплодировать. Её поддержали другие. Хлопки разнеслись под сводами храма – сначала редкие, потом все более уверенные. Люди улыбались, переглядывались, некоторые вытирали глаза – то ли от умиления, то ли от яркого света, бьющего из витражей.       – Какая красота! – воскликнула женщина из первого ряда. – Какой прекрасный обряд!       – Благодать Господня снизошла на этот храм сегодня, – добавил пожилой мужчина с тростью.       Девушки, столпившиеся у бокового придела, наперебой поздравляли друг друга с тем, что стали свидетелями такого события. Их взгляды были прикованы к Феликсу – мокрому и счастливому.       – Феликс! – крикнула одна из них, та, что похрабрее. – С крещением! Да благословит тебя Господь!       – Спасибо, – Феликс повернулся к ней и мягко кивнул. – Спасибо всем.       Прихожане начали подходить к нему – не толпой, а по одному, как принято в маленьких церквях. Кто-то пожимал руку, кто-то похлопывал по плечу, кто-то крестился и целовал маленький нательный крестик.       – Дай Бог тебе здоровья, сынок!       – Ты теперь наш, католик. Добро пожаловать в семью!       – Сегодня особая благодать, ты чувствуешь?       – Я буду молиться за тебя.       Феликс отвечал каждому – терпеливо, с той же легкой улыбкой. Он не выглядел уставшим, хотя ночь перед крещением, по его словам, он провел за молитвой. Не выглядел смущенным, хотя десятки глаз смотрели на его мокрую голову и босые ступни.       Хёнджин стоял в стороне, у алтаря, и наблюдал.       Он чувствовал себя опустошенным. Все его подозрения, все приготовления к экзорцизму, все ночные молитвы о том, чтобы Господь дал ему сил изгнать беса из этого прекрасного тела, – все это оказалось ошибочным.       «Я ошибся, – сказал он себе. - Впервые за долгое время я ошибся. Этот юноша не одержим, он просто... Странный. Необычайно красивый, необычайно умный, необычайно верующий. Но это не грех.»       Взгляд его упал на Феликса. Тот как раз отвлекся от прихожан и посмотрел в сторону алтаря. Их взгляды встретились. Феликс снова улыбнулся.       Хёнджин медленно, словно через силу, кивнул в ответ.       Служба подходила к концу. Минхо уже начал петь финальный гимн – «Magnificat anima mea Dominum» – и прихожане подхватили, их голоса слились в торжественном, радостном хоре.