Oblivii Osculum

      Спустя несколько дней ранним утром Хёнджин вошел в церковь с привычной уже мыслью: Феликс будет здесь, он придет за час до службы, возьмет метлу, начнет уборку, и все пойдет своим чередом. Но за алтарем было пусто.       Ведра стояли нетронутыми в углу подсобки. Метла прислонена к стене там, где ее оставил Минхо накануне. Скамьи никто не протирал – на дереве лежала тонкая, едва заметная пыль, которую обычно смахивал Феликс еще до того, как Хёнджин успевал заметить её. Хёнджин прошелся по храму, заглянул в ризницу, в исповедальню – будто Феликс мог спрятаться где-то в тени, играя с ним в странные прятки. Но никого так и не нашел.       – Ты что ищешь? – Минхо вышел из алтарной части, уже облаченный в стихарь.       – Феликса, – ответил Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. – Его нет.       – У него выходной, у всех помощников пастора есть выходной.       – Он не предупредил, – Хёнджин почувствовал, как внутри поднимается раздражение. – Он не сказал, что не придет, но в прошлые свои выходные дни он был здесь.       – Может быть, забыл сказать или решил, что это и так понятно. Ты слишком строг к нему, Хёнджин.       Епископ ничего не ответил. Он отслужил утреннюю службу вдвоем с Минхо, без Феликса, который обычно стоял у входа и раздавал просфоры. Прихожане заметили отсутствие беловолосого юноши, перешептывались, но вслух спрашивать побоялись.       Когда последний прихожанин покинул храм, Хёнджин снял облачение, переоделся в простую черную сутану и взял четки.       – Я пойду поищу его, проведаю, – бросил он Минхо.       – Поищешь? – тот поднял брови. – Он же тебе не твоя личная овца, чтобы пасти ее по городу.       – Он взял на себя обязанности, – отрезал Хёнджин. – Если он не может их выполнять, пусть предупреждает об этом прямо.       Он вышел, не дожидаясь ответа.       Городок только просыпался. Лавки открывались одна за другой, торговцы выкатывали тележки с овощами и фруктами, женщины несли ведра к колодцу. Воздух был теплым и чистым, пахло выпечкой из пекарни и речной водой из фонтана на центральной площади.       Хёнджин прошел по главной улице, заглянул в сквер у ратуши, спросил у знакомой торговки цветами – не видели ли беловолосого юношу, который иногда помогает в церкви? Женщина покачала головой и посоветовала попробовать поискать у реки.       Он пошел в сторону набережной и еще издалека услышал шум.       Не обычный утренний деловой гомон. Нет, это был праздничный шум. Смех, хлопки, звон бубна, живая, ритмичная музыка с восточными нотками, которую не спутаешь ни с чем.       Хёнджин ускорил шаг, свернул за угол и замер. На небольшой площади перед старым фонтаном собралась толпа. Человек тридцать, не меньше. Купцы в фартуках, женщины с корзинами, дети, устроившиеся прямо на мостовой, несколько стариков, опирающихся на трости. Все они смотрели в центр площади, туда, где на цветастом ковре происходило нечто необычное.       Епископ не стал приближаться. Он остановился в тени старого платана, достаточно далеко, чтобы оставаться незамеченным, но достаточно близко, чтобы видеть каждую деталь.       У его ног проскользнуло что-то мягкое. Он опустил взгляд: черный кот, худой, с блестящей шерстью и зелёными глазами тёрся о его щиколотку, мурча так громко, что было слышно даже сквозь уличный шум. Кот поднял морду, посмотрел на Хёнджина слегка прищуренным, почти осуждающим взглядом, будто спрашивая: "Ты чего тут встал? Идём". А потом развернулся и неторопливо, с достоинством и грацией, направился к ковру. Несколько раз он оборачивался на Хёнджина, словно удивляясь, почему тот не следует за ним.       Хёнджин перевел взгляд на площадь. В центре ковра сидел уличный музыкант - старик с морщинистым лицом и длинными седыми усами. В его руках был бубен, которым он отбивал сложный, завораживающий ритм. Рядом с ним лежала маленькая флейта - видно, он играл на обоих, переключаясь между инструментами.       Перед ним танцевала девушка. Она была невообразимо красива - цыганской, дикой, опасной красотой. Длинные черные волосы падали почти до пояса, тяжелой волной, в которую вплели мелкие медные монетки. На ней было длинное красное платье - далеко не новое, потертое на подоле, но такое яркое, что казалось, будто она окутана пламенем. Девушка танцевала босиком, и ее ступни, грязные после уличной пляски, казались странно изящными на пестром ковре.       Вместе с ней прыгала маленькая белая козочка с золотистым колокольчиком на шее. Козочка мотала головой в такт музыке, подпрыгивала на месте, и колокольчик звенел, вплетаясь в ритм бубна. Это было странно, даже абсурдно, но почему-то выглядело совершенно естественно.       А рядом с девушкой танцевал он, Феликс.       Хёнджин узнал его мгновенно по белым волосам, развевающимся на ветру, по светлой коже, которая казалось сияет на солнце в противовес смуглым рукам цыганки. На Феликсе была простая белая льняная рубаха, расстёгнутая на груди, и светлые брюки. Он танцевал босиком, как и девушка, и его ступни поднимали лёгкие облачка пыли на ковре.       Они не касались друг друга, ни разу. Девушка делала резкое движение - Феликс отступал ровно на такой же шаг. Она взмахивала рукой, и он повторял жест в зеркальном отражении, но на расстоянии. Они кружились вокруг воображаемого центра, глядя друг на друга и улыбаясь, между ними было нечто большее, чем прикосновения - какая-то странная, будто мистическая связь.       Их движения сливались в едином танце. Девушка была резким, порывистым и опасным огнем. Феликс был плавным, текучим, обволакивающим потоком воды. Они дополняли друг друга так совершенно, будто танцевали вместе всю жизнь.       Толпа ахала и охала. Дети тянули руки к ковру, желая прикоснуться к чуду. Молодые женщины шептались, бросая завистливые взгляды на цыганку.       - Кто она такая? Откуда взялась?       - Смотрите, как она на него смотрит! Бесстыдница!       - А он .. он даже не замечает никого, кроме неё!       Хёнджин узнал нескольких девушек из толпы - тех самых, что несколько дней назад были на крещении. Сегодня они пришли с маленькими корзинками, полными полевых цветов. И теперь, затаив дыхание, смотрели на Феликса, не в силах оторвать глаз.       - Он как бог, - прошептала одна из них, забыв о приличиях. - Настоящий бог.       - Бросай ему цветы, - толкнула ее подруга. - Бросай, пока другие не начали.       И девушка, покраснев, выхватила из корзины горсть ромашек и васильков и бросила их к ногам Феликса. Цветы рассыпались по ковру, и Феликс, не прерывая танца, мельком улыбнулся ей, но улыбка его была такой теплой, что девушка чуть не упала в обморок.       - Он мне улыбнулся! - воскликнула она. - Вы видели?       - Он всем улыбается, - отрезала ее соседка, с явной ноткой ревности в голосе.       Женщины постарше переглядывались и качали головами:       - Господи, какой красавец. У меня сын примерно того же возраста, но этот парень точно красивее. И танцует как...       - Как ангел, - подхватила другая. - Я бы хотела такого сына или внука. Господи, прости меня, грешную.       Дети визжали, когда козочка прыгала особенно высоко, и хлопали в ладоши. Мальчишка лет пяти потянул мать за юбку: "Мама, мама, дядя с белыми волосами - он святой? Он похож на того святого с картинки!"       Женщина не нашлась, что ответить.       Хёнджин смотрел на всё это, сжимая четки в кармане так сильно, что нитка порвалась и бусины рассыпались внутри кармана его сутаны. Он смотрел только на Феликса, на его улыбку, на его лёгкость, на то, как он двигался - свободно, грациозно, без тени стеснения или сомнения.       «Что ты делаешь? - мысленно спросил Хёнджин. - Зачем ты здесь? Ты же хотел стать священником, ты же клялся, что будешь учиться, молиться, служить. А теперь...»        Закончить мысль он не успел. Громкий цокот копыт разорвал музыку.       На площадь въехал всадник - мужчина в форме городской стражи, крупный мужчина с красным лицом и маленькими злыми глазами. Его конь, испуганный шумом и толпой, прижимал уши и собирался встать на дыбы, но стражник удержал его, натянув поводья так сильно, что животное заржало от боли.       - Расступись! - рявкнул стражник. - Расступились, я сказал!       Толпа неохотно разделилась, люди не хотели уходить - слишком уж завораживающим оказалось зрелище на ковре.       Стражник въехал прямо на этот ковер. Конь затанцевал на цветастой ткани, едва не наступив на флейту старого музыканта. Девушка-цыганка отшатнулась, прижав к себе козочку. Ее черные глаза сверкнули гневом и страхом одновременно. Но Феликс успел первым.       Он шагнул вперёд, заслоняя собой и девушку, и козочку. Встал прямо перед мордой коня, положив руку на его шею - и конь, к удивлению стражника, успокоился, перестал хрипеть, перестал бить копытом. Просто встал, опустив голову и выравнивая дыхание.       - Что здесь происходит? - гаркнул стражник, не слезая с лошади. - Кто разрешал этот... Этот шабаш?       Никто не ответил. Стражник со своей высоты обвел взглядом толпу и вдруг заметил Хёнджина, стоящего в тени платана. Глаза его загорелись узнаванием и злорадством.       - А! - он ткнул пальцем в сторону епископа. - Вот кто нам сейчас все объяснит! Отец Йохан! Подойдите сюда, будьте так добры.       Хёнджин медленно вздохнул. Вытащил руку из кармана с бусинами от четок и быстрым шагом вошёл в толпу, которая расступалась перед ним, как вода перед носом корабля.       - В чем дело? - спросил он спокойно, хотя внутри у него все закипало.       - В чем дело? - стражник сполз с лошади, тяжело дыша.       - Вон та бестия, - он указал на цыганку, - устроила здесь пляски! С музыкой, с козлищем! А этот, - его палец двинулся на Феликса, - танцует с ней, как... Как... - он задохнулся от возмущения. - Это ересь, я говорю, самая настоящая! Нечистая сила! Её, такую, сжигать надо было бы в старые времена, а он с ней танцует! Отец Йохан, вы же человек церкви! Скажите же им! Скажите, что это грех и бесовщина!       Толпа зашумела. Кто-то согласно закивал, кто-то наоборот, недовольно нахмурился.       Хёнджин посмотрел на цыганку. Она стояла, прижав к себе козочку, и смотрела на него с вызовом и страхом одновременно. В ее черных глазах плескалась древняя, тысячелетняя обида народа, который всегда гнали и презирали. Потом он перевел взгляд на Феликса.       Феликс смотрел на него спокойно, без страха, без единой капли вины. В его серо-голубых глазах не было ни капли сомнения в том, что он делает все правильно. Хёнджин запустил руку в карман, сжимая бусины между пальцами.       – Вы хотите, чтобы я подтвердил ваши слова? – спросил он стражника ледяным тоном.       – Да! – обрадовался он. – Скажите им, что это дьявольщина! Церковь ведь запрещает такие...       – Церковь, – перебил его Хёнджин строгим голосом, – не запрещает танцы и не запрещает музыку. И не объявляет ересью все, что не понимает.       Стражник опешил.       – Но... Но как же... А козёл? А эта...       – Коза, – исправил Хёнджин, – не является дьявольским животным, если только кто-то не докажет обратное. А девушка имеет право танцевать на публичной площади, пока не нарушает закон.       Он обвел взглядом толпу – все замерли, боясь пропустить хоть одно его слово.       – Если власть, – продолжил он, чеканя каждое слово, – потребует от Церкви официального заключения о том, нужно ли очищать девушку от скверны или, наоборот, засвидетельствовать ее чистоту, пусть напишет официальный указ. На имя епископа, с печатью и с подписью судьи.       Он сделал паузу и добавил тише, но не менее твердо и уверенно:       – А пока такого указа нет – laissez les gens tranquilles et roulez d'ici sur votre cheval.       Стражник побагровел, открыл рот, потом быстро закрыл, повернулся к лошади, не зная, как ответить на такую отповедь.       Но Хёнджин уже потерял к нему интерес. Он шагнул к Феликсу, крепко схватил его за запястье.       – Ты идешь со мной, – сказал он тихо, но так, чтобы у блондина не осталось сомнений, что это не просьба.       Феликс не сопротивлялся. Он бросил последний взгляд на цыганку – короткий, теплый, будто извинялся за то, что уходит, – и позволил Хёнджин увести себя.       Они прошли сквозь толпу, которая расступалась перед епископом, как перед самим архангелом с мечом. Хёнджин сжимал левой рукой бусину четок, правой – руку Феликса и шел быстрым, решительным шагом, не оборачиваясь.       Он знал: цыганке и ее козочке нужно время, чтобы сбежать. Он дал им эту минуту форы. И даже подарил пару лишних про запас.       Феликс шел рядом, точнее сказать, практически бежал и молчал. Его рука была теплой, и Хёнджин чувствовал через тонкую ткань сутаны каждое движение его пальцев.       Черный кот провожал их задумчивым зеленым взглядом, усевшись на ступенях старого фонтана.       Хёнджин не оборачивался, не замедлял шаг, не произносил ни слова. Его сутана развевалась на ветру, бусины тихо позвякивали в кармане. Завернув несколько раз за угол, Хёнджин отпустил руку Феликса, будто обжегся.       Не потому, что ему было неприятно прикасаться. Как раз наоборот, слишком теплое и приятное вышло прикосновение, которого он не испытывал очень и очень долго.       Феликс шел следом, сбитый с толку, растерянный, ничего не понимающий. Его белые волосы растрепались после танцев, на лбу блестела легкая испарина, щеки еще хранили слабый румянец. Он то и дело косился на Хёнджина, пытаясь прочитать его лицо, но епископ был непроницаем, как каменная статуя.       Они миновали пекарню, свернули в узкий переулок, ведущий к церкви. Здесь, в тени старых стен, Феликс наконец не выдержал.       – Отец... – голос его звучал тихо, неуверенно, без той спокойной силы, которая обычно в нем чувствовалась. – Отец, я не понимаю.       Хёнджин не ответил.       – Почему вы не защитили ее? – Феликс ускорил шаг, поравнялся с епископом, заглядывая ему в лицу снизу вверх. – Та девушка, она ничего плохого не делала. Она просто танцевала. Почему вы не сказали стражнику, что она не виновата? Вы же могли...       – Я сказал достаточно, – отрезал Хёнджин, не глядя на него.       – Но вы сказали про какой-то указ! Про печать. А она уйдет, и стражник ее не тронет? Он же догонит ее, как только мы уйдем!       Хёнджин сжал челюсть.       – Я дал ей достаточно времени уйти.       – А если она не успеет? – Феликс сильно замедлился, почти остановился, заставив Хёнджина сбавить шаг. – Если он поедет за ней сразу? Вы же видели его глаза. Он хотел сделать ей больно, он называл ее «бестией». А вы просто схватили меня за руку и ушли.       В его голосе не было обвинения, скорее слышалось явное недоумение. Как у ребенка, который впервые в жизни столкнулся с несправедливостью и не может понять, почему взрослые не спешат ее исправлять.       – Почему вы вообще пришли туда? – продолжал Феликс, не отставая. – Вы искали меня? Зачем? Я ничего не нарушил, у меня был выходной. Я имею право танцевать, если хочу, имею право дружить, с кем хочу.       Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что Хёнджин снова замолчит и не даст никаких ответов.       – И почему вы вмешались только, чтобы забрать меня? Почему не вмешались, чтобы защитить ее? Вы священник! Вы должны защищать невинных! А вы...       – Феликс, – голос Хёнджина прозвучал тихо, но в нем было столько холода, что юноша замолчал на полуслове.       Они уже почти дошли до церкви, уже показались ворота и старая каменная ограда. Хёнджин шел, не оборачиваясь, чувствуя спиной взгляд Феликса – растерянный, обиженный, ищущий ответы.       Они ступили на каменные плиты перед воротами. Тень от колокольни упала на них обоих, и воздух стал прохладнее – церковная тень всегда казалась особенной, густой и будто осязаемой.       В этот момент Хёнджин резко остановился. Феликс, шедший в двух шагах позади, не успел среагировать и чуть не врезался в него. Между их лицами было всего несколько сантиметров – Хёнджин почувствовал его теплое дыхание и запах пыли и отшатнулся сам, не позволив Феликсу столкнуться с ним.       Вблизи Феликс показался еще более нереальным. Солнечный свет, с трудом пробивающийся сквозь кроны старых лип, ложился золотыми пятнами на его лицо, на белую рубаху, на спутанные волосы. Ресницы отбрасывали крошечные тени на скулы. Глаза, такие ясные, полные недоумения и детской обиды смотрели прямо на Хёнджина.       И Хёнджин... Думал. В голове его, как бусины четок, прокручивались факты. Он сопоставлял их в спешке, пока шел, и теперь, стоя здесь, в шаге от Феликса, пытался сложить картину.       «Девушка, та цыганка, стражник назвал ее бестией. Он сказал „нечистая сила“, он хотел ее прогнать или хуже. А Феликс танцевал с ней, близко, так близко, будто они единое целое.       Если она одержима – а ее танец был слишком диким, слишком завораживающим для обычного человека, – то почему Феликс потянулся к ней?       Если он тоже одержим, то все понятно. Демоны узнают друг друга, их тянет друг к другу, как животных одного вида. Они собираются вместе, чтобы... Чтобы что? Устраивать шабаши на площадях? Привлекать внимание всего города?       Но тогда святая вода должна была обжечь его на крещении, должна была. А она не обожгла.       Не оставила ни единого следа».       Хёнджин почувствовал, как внутри нарастает головная боль, такая пульсирующая и тупая, от которой не спасают ни молитвы, ни сон.       «И его эти вопросы. „Почему вы не защитили ее? Почему не вмешались? Зачем пришли?“ – Он что, не понимает? Совсем не понимает?       Да любой ребенок поймет: священник не может устроить драку со стражником на площади. Священник не может кричать, что цыганка святая, если не знает этого наверняка.       Священник должен действовать через власть, через приказы, через бумаги.       Почему он не понимает таких простых вещей?       Или он притворяется? Или это часть игры – изображать наивного дурачка, который не знает, почему мужчины снимают шапки в церкви и почему священники не бросаются спасать всех подряд?       Или он на самом деле...».       Хёнджин оборвал себя на середине мысли. Он вспомнил слова Минхо: «Перестань цепляться к юноше просто так». Вспомнил крещение, святую воду, улыбку Феликса под струями воды. Вспомнил, как девушки бросали ему цвету, как дети тянули к нему руки, как старухи крестились и говорили о благодати.       «Я должен проявить терпимость».       Слово «терпимость» было для Хёнджина почти ругательством. Терпимость к чужим ошибкам, к незнанию, к странностям. Терпимость к тому, что он не мог объяснить.       Он глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Заставил себя расслабить плечи – хотя на самом деле он весь был напряжен, как натянутая струна.       И вслух устало, безразлично, как человек, который слишком устал от споров и вопросов произнес:       – Вечером ты должен помогать на вечерней службе.       Феликс моргнул.       – Что?       – Вечерняя служба, – повторил Хёнджин, не глядя ему в глаза. Он смотрел куда-то мимо – на дверь, на резную ручку, на каменный косяк. – Ты помощник пастора, у тебя есть обязанности. В выходной ты можешь делать, что хочешь, но если есть вечерняя служба, ты должен быть в храме. И быть в состоянии помогать, а не шататься без сил после танцев.       – Но я...       – И в следующий раз, – перебил Хёнджин, и голос его стал более жестким, – если ты хочешь танцевать с кем-то на площади – пожалуйста, твое право. Но не делай этого вот так, в белой рубахе, по которой тебя узнаёт весь город. Не делай этого так, чтобы потом стражники требовали от меня церковного суда над девушкой, которая, возможно, действительно «нечистая сила». Или нет. Я не знаю, Феликс, и ты не знаешь.       Он наконец посмотрел на него – прямо, тяжело, испытующе.       – Я не защитил её, потому что не мог, не имел права. А если бы я начал кричать, что она чиста перед Богом, а потом выяснилось бы обратное – я бы погубил и её, и церковь. Ты понимаешь это?       Феликс молчал. Его лицо было растерянным, но в глазах промелькнуло понимание.       – Я... – начал он и запнулся. – Я не подумал, простите.       Хёнджин коротко кивнул, принимая извинение, но не смягчаясь.       – Иди в храм. Умойся, приведи себя в порядок. Через час начинается вечерняя служба, помоги Минхо разобраться со свечами.       Он развернулся и первым толкнул калитку.       Феликс остался стоять на пороге еще секунду босиком (он так и не надел обувь после танцев), собирая пыль на ступнях и щиколотках. Потом медленно переступил порог, перекрестился.       Хёнджин шел первым, не оборачиваясь. Феликс плелся следом. Они поднялись на несколько ступеней, ведущих к главному входу. И тут Хёнджин замер.       На верхней ступени, прямо перед дверью, сидел человек.       Он сидел на каменном выступе и листал какую-то старую книгу в книжном переплете, с закладками из выцветших лент. Одет он был просто: темные брюки, темная рубашка, никаких опознавательных знаков, никакой сутаны, никакого воротничка священника. Обычный прихожанин, каких сотни.       Но Хёнджин узнал его мгновенно. Он отшагнул в сторону – один резкий, испуганный шаг, отделивший его от Феликса. Руки его, только что свободно висевшие вдоль тела, сложились за спиной – жест защитный, закрытый. Он слегка склонил голову в неловком, коротком поклоне – так кланяются не друзьям и не врагам, а тем, перед кем обязан кланяться из-за сана, но кто при этом глубоко неприятен.       Феликс, застигнутый врасплох, замер на ступеньку ниже. Он переводил растерянный взгляд с Хёнджина на незнакомца и обратно, не зная, как себя вести. Священник не подал ему никакого знака, незнакомец не смотрел на него. Правила этикета, о которых Феликс только начинал смутно догадываться, не давали ответа – как здороваться с человеком, который одет как мирянин, но которого сам епископ приветствует первым?       Он так и остался стоять босиком, слегка приоткрыв рот, не зная, должен ли он поклониться или просто кивнуть.       – Здравствуй, Хван Хёнджин, – произнес сидящий.       Голос у него был ровным, ласковым, но в этой ласковости чувствовался подвох. Он не встал при появлении епископа, что было уже нарушением. Но Хёнджин не сделал ему замечания.       Сам же Хёнджин поморщился. Он не любил полное имя, слишком домашнее, что ли. «Хван Хёнджин» звучало как имя из другой жизни, когда он еще не был епископом, не носил сутану, не изгонял демонов. Здесь, в этом городке он был просто «отец Йохан» или «епископ Хёнджин». Но этот человек имел право называть его иначе.       Пауза затянулась на несколько секунд. Хёнджин медлил с ответом – и эта медлительность была красноречивее любых слов. Наконец, чуть склонив голову, он произнес:       – Здравствуй, Чонин.       Он не добавил ни «отец», ни «брат», ни какого-либо другого титула. Просто имя, не прикрытое вежливостью.       Чонин закрыл книгу, не вставая, и поднял глаза на Хёнджина. В его взгляде не было враждебности – только спокойная, твердая уверенность человека, который пришел по важному делу и не уйдет, пока это дело не сделает.       – Нам нужно поговорить, – сказал он без предисловий.       Хёнджин словно ожидал этих слов и потому сразу отверг их:       – Мне некогда, у меня вечерняя служба.       – Я подожду.       Чонин произнес это так просто, как будто это был разговор о погоде. Ни тени сомнения, что его не впустят, ни тени вопроса – может быть, ему стоит уйти и прийти в другой раз.       Хёнджин сжал губы. Пальцы, сложенные за спиной, сцепились в замок так сильно, что побелели костяшки.       – Ты останешься на службу? – спросил он после паузы. В голосе его слышался вызов.       – Да, – Чонин быстро и коротко кивнул.       Это «да» повисло в воздухе, как приговор палача. Хёнджин чуть заметно вздрогнул – то ли от удивления, то ли от раздражения. Он не ожидал такого ответа. Возможно, надеялся, что Чонин откажется, сославшись на усталость или нежелание, и тогда можно будет отложить разговор. Но тот согласился так легко, так быстро.       «Что ему нужно? – пронеслось в голове Хёнджина. – Что он забыл в моем храме? Что ему надо сказать? И почему именно сегодня, именно когда...»       Мысль он не закончил. Резко повернулся к Феликсу, все еще стоявшему на ступеньку ниже с растерянным лицом, и легонько подтолкнул его в спину, направляя к дверям.       – Иди, – бросил он коротко. – Займись делом.       Феликс, сбитый с толку, сделал несколько шагов вперед, обернулся, но Хёнджин уже заходил в храм быстрым шагом, будто спасаясь от погони. Тяжелая дверь со скрипом закрылась за ними, оставив Чонина одного на ступенях.       Внутри было сумрачно и тихо. Лампады, зажженные с утра, еще теплились перед образами, но света от них было мало – только маленькие золотые островки в море каменного полумрака.       Хёнджин прошел к алтарю, опустился на колени, перекрестился. Но молиться не стал. Он просто стоял на коленях, доставая бусины из кармана одну за другой, и смотрел на дарохранительницу невидящим взглядом.       Феликс, семенивший следом, наконец догнал его. Остановился чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся щенок.       – Отец, – позвал он тихо.       Хёнджин не ответил.       – Отец, – повторил Феликс громче. – Кто это был?       В его голосе слышалось искреннее, детское любопытство, без намека на подозрение или страх. Он просто хотел знать, что за человек может заставить епископа морщиться от собственного имени.       Хёнджин медленно поднялся с колен, повернулся к Феликсу. Лицо его было непроницаемым – как те самые резные ширмы в исповедальне, за которыми прячется священник, но которые так и не могут полностью скрыть его силуэт.       – Тебя это не касается, – ответил он.       Феликс открыл было рот, чтобы возразить, ведь помощник пастора должен знать хотя бы имена тех, кто приходит в храм, особенно если они остаются на службу, – но Хёнджин будто заткнул его взглядом, тяжелым и предупреждающим.       – Займись свечами, – приказал он. – И проверь, достаточно ли вина для причастия.       Феликс кивнул. Нехотя, но послушно. Развернулся и пошел в подсобку, на ходу пытаясь придумать, где взять новую обувь.       Дверь скрипнула. Чонин вошел без лишнего шума, как тень, аккуратно притворив за собой тяжелую створку. Он не перекрестился, не коснулся кропильницы со святой водой, не поклонился алтарю. Просто прошел вдоль бокового нефа, держась ближе к стене, и опустился на последнюю скамью – самую дальнюю от алтаря, почти у самого выхода. Сел, положил книгу рядом с собой. Сложил руки на коленях и стал смотреть.       Хёнджин, готовившийся к службе у алтаря, почувствовал этот взгляд спиной. Он знал, что Чонин там, на последней скамье, даже не оборачиваясь. Знал, что он не молится, не крестится, не участвует в таинстве – просто сидит и наблюдает. Как зритель в театре, как судья на заседании.       Епископ, обычно такой собранный и невозмутимый, вдруг засуетился. Он поправил край стихаря, хотя тот сидел идеально. Переложил молитвенник с места на место. Проверил, достаточно ли вина в сосуде для причастия, хотя Феликс уже сделал это минуту назад.       Феликс, возившийся со свечами у бокового придела, заметил эту суету и нахмурился. Он перевел взгляд на Чонина – тот сидел неподвижно, но, поймав взгляд юноши, чуть улыбнулся. Не насмешливо, а тепло, по-дружески.       Феликс, смутившись, отвернулся, но через минуту снова посмотрел и снова поймал ту же тихую и загадочную улыбку.       Кто же он такой?       В этот момент в храм вышел Минхо – свежий, отдохнувший днем, в чистой сутане. Он уже открыл рот, чтобы поздороваться с Феликсом, но вдруг замер, заметив фигуру на последней скамье.       – Чонин? – голос его прозвучал удивленно, но не растерянно, даже радостно. – Вот так сюрприз!       Минхо быстрым шагом направился к последней скамье, протягивая руку. Чонин поднялся ему навстречу – неторопливо, с достоинством. Они обменялись рукопожатием, и Минхо дружески хлопнул гостя по плечу.       – Какими судьбами? Давно тебя не видел. Как здоровье? Как твои дела?       – Все хорошо, – голос Чонина был тихим, но в тишине храма его было слышно отлично. – Решил навестить, давно не был тут.       – И правильно, – Минхо сиял. – Хёнджин будет рад. Правда, Хёнджин?       Он обернулся к алтарю. Хёнджин, услышавший все это, замер на секунду с молитвенником в руках, потом нехотя коротко кивнул.       Минхо только усмехнулся и вернулся к Чонину.       Феликс, который все это время стоял в нескольких шагах, держа в руках коробку со свечами, невольно подошел ближе. Слишком уж странным было это зрелище – Минхо, обычно сдержанный со всеми, так тепло общался с этим человеком. А Хёнджин... Хёнджин явно был не рад.       Минхо заметил приближающегося Феликса, взял его за локоть и подвел к Чонину.       – Познакомься, – сказал он бодро. – Это Феликс, наш новый помощник. Очень старательный парнишка, Недавно крестился. Знаешь, я таких ревностных давно не встречал.       Он повернулся к Феликсу:       – А это Чонин. Старый друг нашей церкви, да и не только церкви.       Чонин улыбнулся той же мягкой, теплой улыбкой и протянул руку.       – Приятно познакомиться, Феликс.