Oblivii Osculum

      - Приятно познакомиться, Феликс.       Феликс, смущённый, пожал протянутую руку. Ладонь Чонина была сухой и теплой, а рукопожатие крепким и сильным.       - Мне тоже, - ответил Феликс. - Вы... Вы надолго?       - Всего на одну службу, - Чонин посмотрел куда-то в сторону алтаря. - Может, чуть дольше. Посмотрю, как вы тут втроём справляетесь.       Минхо кивнул, хлопнул Феликса по плечу и ушел в ризницу проверять облачения. Феликс остался стоять рядом с Чонином ещё на секунду, чувствуя странное, необъяснимое спокойствие, которое исходило от этого человека.       - Мне нужно идти, - сказал он наконец. - Свечи расставлять.       - Иди-иди, - Чонин кивнул. - Увидимся после службы.       Феликс подошёл ко входу в ризницу, потому что любопытство взяло верх. Он сделал вид, что поправляет свечи на ближайшем подсвечнике и тихо спросил Минхо, который как раз вышел из ризницы.       - Кто он на самом деле? Вы общаетесь так, будто давно знакомы, - сразу задал он вопрос Минхо.       Второй священник посмотрел на Феликса, потом на Чонина - тот уже сидел на своем месте, снова уткнувшись в книгу.       - Это брат Хёнджина, - сказал Минхо негромко.       Феликс замер с пучком свечей в руках.       - Брат?       - Да, родной, младший брат.       - Но... - Феликс бросил любопытный взгляд на Чонина. - Почему он не в сутане? Почему он не служит?       Минхо перешёл на шепот:        - Потому что не верит. Он крещёный, часто был в детстве в церкви. Но потом... - Минхо замялся, подбирая слова. - Потом отошёл. Не хочет иметь ничего общего с Богом. Да и с братом, если честно.       Феликс перевел взгляд на Хёнджина. Тот стоял у алтаря, поправляя какую-то вазочку, и делал вид, что не замечает их разговора. Но плечи его были напряжены, а пальцы, касавшиеся позолоченного краешка вазы, едва заметно дрожали.       - Вот почему Хёнджин так странно себя ведёт, - прошептал Феликс.       Минхо вздохнул.       - Они не виделись... Года четыре, наверное. Может, больше. И вот Чонин появляется без предупреждения, Хёнджин такое не любит.       - А что он вообще любит? - спросил Феликс.       Минхо не успел ответить. Из ризницы послышался звон колокольчика - сигнал к началу службы.       Прихожане начали собираться. Не так много, как утром, но достаточно, чтобы заполнить первые три ряда скамеек. Старушки в платках, несколько семей с детьми, пара молодых людей, которые, возможно, зашли просто потому, что дверь была открыта.       Девушки, что были на крещении и на площади, тоже пришли - Феликс заметил их по смущенным взглядам и корзинкам, которые они сжимали в руках, будто боялись, что кто-нибудь украдёт их у них. Они заняли места чуть поодаль, не в первых рядах, но так, чтобы хорошо видеть и алтарь, и Феликса, и... Чонина, который сидел на последней скамье, наблюдая.       Хёнджин вышел к своему амвону в белом облачении с золотым крестом на груди. Выглядел он величественно, почти пугающе. Но Феликс, стоявший у подсвечника с пучком ещё не зажжённых свечей, видел, как дрожат его руки.       Служба началась.       - In nomine Pateis, et Filii, et Spiritus Sancti...       Хёнджин читал громко, с той особенной кафедральной интонацией, которая заставляла даже неверующих замирать. Но его взгляд то и дело уходил в сторону - туда, где сидел Чонин.       Он встречался с ним взглядом, задерживал на секунду, потом отводил.       Феликс, зажигая свечи одну за другой, заметил это. Каждый раз, когда Хёнджин поднимал глаза от молитвенника, он смотрел прямо на брата. Не на прихожан, не на алтарь, не на Феликса. А на него. И в его взгляде было что-то очень сложное - боль, вина, раскаяние.       Чонин не отводил взгляда. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел на брата. Не молился, не крестился, просто смотрел. Лицо его было спокойным, бесстрастным, но в глазах - глубоких, темных, теплилась странная, тихая грусть и скорбь.       Минхо, стоявший у алтаря, помогал Хёнджину - подавал сосуды, отвечал на молитвы, следил за порядком. Он делал все как обычно, будто присутствие Чонина его ничуть не смущало. Иногда он бросал быстрый взгляд на последнюю скамью и едва заметно кивал, как старому знакомому.       Феликс, расставив свечи, встал у бокового входа - его место во время службы, откуда он мог наблюдать за всем храмом и при необходимости помочь прихожанам. Он видел, как девушки косились на Чонина, пытаясь понять, кто этот странный красивый молодой человек, который не молится, но смотрит так, будто знает здесь каждый угол.       Видел, как старушки неодобрительно качали головами, заметив, что гость не перекрестился ни разу.       Видел, как дети таращились на него, привлеченные его спокойствием.       А Хёнджин все читал. И голос его становился все тише, все более проникновенным. Когда дошло до проповеди, он закрыл молитвенник и поднял глаза к сводам.       – Братья и сестры, – произнес он, и в голосе его впервые за весь вечер прозвучала не ритуальная торжественность, а живая, настоящая боль. – Сегодня я хочу прочитать молитву о терпении, о покаянии, о тех, кто потерял веру, и о тех, кто потерял надежду.       Он сделал паузу, посмотрел на Чонина. Тот встретил его взгляд с легкой ухмылкой.       – Господи, даруй нам терпение, чтобы переносить тех, кто не понимает нас. Даруй нам смирение, чтобы принять тех, кто отвернулся от Тебя. Даруй нам любовь, чтобы простить тех, кто причинил нам боль.       Слова падали в тишину, как капли святой воды – каждая имела свой вес, свой смысл.       – Мы молимся о тех, кто отвернулся от Церкви. О тех, кто носит крест, но не помнит о нем. О тех, кто был крещен, но забыл свое обещание. Господи, приведи их обратно, укажи путь. Не силой, но любовью. Не угрозой, но милосердием.       Хёнджин читал, и его голос чуть дрожал. Совсем чуть-чуть – неопытный слушатель даже не заметил бы. Но Феликс заметил. И Минхо, стоявший в тени колонны, опустив глаза. И Чонин, сидевший на последней скамье, медленно, очень медленно, провел по лицу ладонью, будто уже очень устал.       – И даруй нам, грешным, силы просить прощения у тех, кого мы обидели. Аминь.       Хёнджин перекрестился, прихожане повторили за ним. Чонин не пошевелился.       Служба продолжалась. Было еще чтение Евангелия, еще молитвы, еще причастие – для тех, кто исповедался утром. Феликс помогал раздавать просфоры, подавал Минхо вино и воду, следил, чтобы свечи не гасли.       Но все это время он чувствовал на себе два взгляда: один – спокойный, наблюдающий, от Чонина, который иногда улыбался ему из последнего ряда. И другой – тяжелый, встревоженный, от Хёнджина, который следил за тем, как Чонин смотрит на Феликса.       Когда служба закончилась, прихожане начали расходиться. Девушки задержались у выхода, шепчась о том, что сегодня в церкви было «что-то необычное». Старушки крестились на прощание и желали отцу Йохану доброго вечера.       Последние прихожане потянулись к выходу, оставляя за собой шепот, шарканье подошв по каменному полу и легкий запах воска от погашенных свечей. Кто-то задержался у статуи Богородицы, прикладываясь к ее ногам, кто-то крестился на прощание, глядя на алтарь.       Хёнджин стоял у бокового придела, снимая с себя белые ризы. Минхо помогал ему, складывая облачения в ризнице. Феликс, уже закончивший со свечами, задержался у подсвечника, делая вид, что поправляет огарки – на самом деле он ждал, ждал того, что должно было случиться.       Чонин поднялся с последней скамьи. Он медленно прошел вдоль бокового нефа, не обходя лужицы воска на полу, не ускоряя шаг. Подошел к брату, остановился в двух шагах, чтобы между ними оставалось пространство, но чтобы никто третий не смог вклиниться в разговор.       – Нам нужно поговорить, – напомнил он тихо.       Хёнджин замер с ризой в руках. На секунду показалось, что он снова попытается сбежать – будет ссылаться на усталость, на неотложные церковные дела, на то, что уже поздно и завтра рано вставать.       Но он посмотрел на брата, в его глаза, в его спокойное, терпеливое лицо, которое так сильно напоминало их мать. И понял: уже не сбежать.       Хёнджин вздохнул, аккуратно повесил ризу на руку Минхо, который тут же исчез в ризнице, будто чувствуя, что сейчас лучше не находиться рядом. Феликс остался позади, но отошел в тень колонны, стараясь быть незаметным.       – Говори здесь, – сказал Хёнджин. – Бог будет тебе свидетель.       Он сказал это с вызовом, как будто хотел напомнить брату: ты в храме, ты под взглядом Того, кто все видит, так что не смей врать, не смей шутить.       Чонин отпустил смешок. Короткий, горький, без единого намека на веселье. Он покачал головой, будто слова Хёнджина были чем-то нелепым – смешным и одновременно очень печальным.       – Крис... – произнес он. – Больше не с нами.       Вот так просто, без предисловий, без подготовки.       Лицо Хёнджина изменилось мгновенно. Спокойствие, которое он с таким трудом сохранял весь вечер, треснуло, как тонкий лед под ногой. Сначала он резко побледнел, будто кровь отлила от лица, потом расширились его глаза, потом дернулись губы, пытаясь что-то сказать.       Он застыл, будто окоченел с головы до пят. Даже его дыхание, казалось, остановилось. И теперь до него дошел смысл этих слов.       «Крис больше не с нами». Не «уехал», не «потерял связь», не «мы расстались».       Больше не с нами. Хёнджин покачнулся.       Он не упал, но был близко к этому. Его рука метнулась в сторону, инстинктивно пытаясь найти опору. Пальцы сжались в кулак, хватая воздух, разжались, снова сжались, будто пытаясь ухватиться за то, чего уже больше не существует.       Чонин шагнул вперед, схватил брата за плечо – крепко, слегка больно. Помог ему устоять. Другой рукой поддержал под локоть, чтобы Хёнджин не рухнул на холодный камень прямо посреди храма.       – Тихо, – сказал Чонин. – Тихо, я здесь.       Хёнджин поднял на него взгляд. В этих глазах, обычно таких спокойных, непроницаемых, познавших нечто выше простого мирского, сейчас плескалась паника, такая, которую Чонин не видел в брате много лет, с тех пор, как они были детьми и Хёнджин боялся дождевых червей.       – Ты серьезно? – спросил Хёнджин, и голос его сел на полуслове, превратившись в хриплый, почти неживой шепот.       Чонин ничего не сказал, только кивнул один раз. Этого было достаточно.       Хёнджин опустился на ближайшую скамью – неуклюже, почти падая, задевая рукой деревянный подлокотник. Он сел, ссутулился, и его руки, обычно такие уверенные, такие красивые, безвольно уткнулись локтями в колени. А потом он закрыл лицо ладонями.       Плечи его дрожали, не от рыданий – Хёнджин не плакал. По крайней мере, не при посторонних. Но дрожь была сильной, почти судорожной, будто тело не знало, как иначе справиться с полученной информацией.       Феликс, стоявший в тени колонны, сделал шаг в их сторону. Его сердце сжалось от боли за этого священника, который казался таким сильным, таким несгибаемым, а сейчас сидел на скамье, раздавленный одной короткой фразой.       Он открыл рот, чтобы спросить: «Что случилось? Кто такой Крис?»       Но Чонин поймал его взгляд, поднял раскрытую ладонь, предупреждая «стой, не сейчас».       Феликс закрыл рот и отступил обратно в тень колонны.       Хёнджин сидел на скамье, закрыв лицо руками, и пытался дышать. Грудь сдавило, легкие отказывались наполняться воздухом, в висках стучало. Перед глазами, за темными веками, поплыли картинки – старые, наполовину затертые, те, что он так долго прятал в самом дальнем углу памяти.

      Им было по четырнадцать или пятнадцать, Хёнджин точно не помнил – годы стерли цифры, оставив только воспоминания.       Городок был маленьким, еще меньше, чем тот, где он служил сейчас – несколько улиц, одна площадь, один рынок, одна церковь. Все знали всех, и все знали их: Хёнджин, Кристофер и Джисон.       «Трое бандитов», – называли их старушки. «Веселая смена» – усмехались местные охранники, которые уже устали выгонять их с крыш и отлавливать после ночных проделок.       Иногда к ним присоединялся Чонин – младший брат, вечно просившийся «тоже погулять с пацанами». Но мама часто оставляла его дома. «Ты еще маленький, – говорила она, гладя его по голове. – Не связывайся с этими хулиганами».       И Чонин оставался. А Хёнджин сбегал через окно, спускаясь по водосточной трубе туда, где его уже ждали Крис и Джисон.       Что они только не делали. Залезали на балконы домов, окружавших площадь, и свешивали ноги вниз, глядя как внизу ходят ничего не подозревающие люди. Кидались яйцами в лошадей важных людей – и визжали от восторга, когда желток особенно красиво растекался на бедре у дорогого породистого скакуна, а потом господа бежали за ними с криками «Опять эти мальчишки!»       Они задирали юбки дама на рынке и убегали, петляя между прилавками, пока торговки грозили им вслед мокрыми тряпками. Гонялись за кошками по улицам – не для того, чтобы обидеть, а чтобы посмотреть, как смешно они протиснутся через самые маленькие щели или высоко перепрыгнут через забор. Разбивали окна в заброшенном доме на окраине просто так, ради хруста бьющегося стекла.       Воровали яблоки и сливы на рынке – по одной горсти, по две, пряча за пазуху, а потом делили на троих, сидя за кустом в сквере. Джисон всегда норовил взять побольше, Крис отдавал свою долю Хёнджину, а Хёнджин делал вид, что не замечает.       Им было весело втроем. Но чаще всего компания состояла из двоих – Хёнджин и Кристофер.       Они любили залезать на крышу старого дома на северной окраине, того самого, что стоял на небольшом холме и откуда открывался вид на весь городок. Туда вела ржавая лестница, которую давно пора было чинить, но мальчишкам было на это все равно.       Как-то раз они притащили на крышу старое одеяло – серое, выцветшее, с дыркой от сигареты, которую когда-то прожег Крис. Прижали его края к шершавой черепице кирпичами, чтобы не сдувал ветер, и лежали на нем вечерами, глядя в небо.       Звезды отсюда казались ярче, чем откуда-либо еще.       Их головы почти касались друг друга. Иногда Крис вытягивал руку, показывая на какую-нибудь звезду: «Смотри, это Полярная. А это Сириус». Хёнджин смотрел и кивал, хотя на самом деле не особо разбирался в звездах. Ему нравилось просто лежать рядом и слушать голос Криса – спокойный, чуть хрипловатый после целого дня смеха и криков.       Они болтали о своем, о мальчишеском: о школе, о дурацких учителях, о девчонках из параллельного класса – какая красивая, а какая просто строит из себя, о том, кем они станут, когда вырастут.       Они давно перешли ту грань, за которой дружба перестает быть просто дружбой. Хёнджин не знал, как это называется. В его мире, в том маленьком городке, где все друг друга знали, не было слов для того, что происходило между ними. Любовь – это про мальчика и девочку, про поцелуи на заднем дворе, про записки в рюкзаке, про ревность и громкие ссоры у школьных ворот.        А у них было иначе. Они часто держались за руки. Просто так – когда шли по улице, когда сидели на крыше, когда Крис тянул Хёнджина за собой в очередную авантюру. Пальцы переплетались, ладони грели друг друга, и Хёнджин чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Он никогда не отнимал руку первым.       Крис часто обнимал его со спины. Подходил сзади, когда Хёнджин смотрел на закат, и обхватывал его талию, утыкаясь носом в макушку или в плечо. Хёнджин замирал, боясь дышать, чувствуя тепло чужого тела сквозь тонкую ткань рубашки. Ему нравилось, ему до ужаса, до сладкой боли в груди это нравилось, но он никогда не просил повторить.       Крис дарил ему безделушки, украденные в лавках – маленькие брелоки, дешевые кольца, которые через неделю зеленели на пальце, заколки, которые Хёнджин никогда не носил, но хранил в коробке из-под печенья под кроватью. «Я это для тебя стащил», – говорил Крис с гордой улыбкой, протягивая очередную мелочь. Хёнджин смущался, краснел, прятал глаза, но прятал и подарки, бережно, как сокровища.       Когда они влезали в драку, – а дрались они часто то с соседскими парнями, то с приезжими, которые смотрели на них косо, – то потом помогали друг другу зализывать раны. Фонтан, холодная вода, которая щипала свежие царапины. Хёнджин осторожно промывал ссадину на скуле Криса, и тот шипел, но не отстранялся. Потом менялись – Крис прижимал мокрый край своей же рубашки к рассеченной брови Хёнджина и смотрел так сосредоточенно, будто это была смертельная рана.       Потом они заклеивали друг другу раны пластырем. Пальцы дрожали, когда касались чужого лица. Слишком близко, слишком неправильно для пацанов, которые только что наваляли кому-то. И каждый раз неловкие, смущенные улыбки появлялись на их лицах, когда пластырь оказывался на месте.       «Спасибо», – говорил один.       «Не за что», – отвечал другой.       Они расходились по домам с чувством, которое не могли объяснить словами.       А потом был тот вечер на крыше. Лето стояло жаркое, душное, даже ночью воздух будто не остывал до конца. Звезды висели низко, как лампады, готовые упасть на землю. Внизу городок затих – только где-то лаяла собака, да шумел фонтан на площади.       Они лежали на крыше на старом одеяле. Крис был странно молчалив весь вечер – не шутил, не дразнил Хёнджина, не строил планов на завтра. Просто лежал и смотрел в небо, зажав между зубами сигарету.       Хёнджин покосился на него:       – Где взял?       Крис усмехнулся уголком рта, не выпуская сигарету.       – У какого-то мужика в костюме. Стоял у табачной лавки, курил, по сторонам не смотрел. Я мимо проходил и выдернул, он даже не заметил.       – Ты дурак, а если бы он заметил? – спросил Хёнджин.       – Ну ведь не заметил же.       Сигарета болталась между его губ, белая, тонкая, с золотой полоской у фильтра. Крис не пытался ее зажечь – куда-то потерялся целый коробок спичек, да и не хотелось, наверное. Он просто жевал фильтр, втягивая горьковатый вкус табачных листьев, и, кажется, получал от этого удовольствие.       Хёнджин лежал рядом и смотрел на него, на профиль Криса в свете звезд, на его подбородок, на ямочку на щеке, которая появлялась при улыбке. На его губы, сжимающие сигарету.       Внутри что-то щелкнуло, и он вдруг одним быстрым, ловким движением вытащил сигарету изо рта Криса и вставил себе между губ. Крис моргнул.       – Эй, это моя, – сказал он без возмущения, но с удивлением.       – А теперь моя, – ответил Хёнджин, чувствуя на языке горький привкус табака и чужой слюны.       Вкус ему не понравился – горечь и сухость. Но показать этого было нельзя – он же крутой пацан, он же не какой-то там маменькин сынок, который не любит курить. Тем более перед Крисом нельзя стушеваться.       Он зажал сигарету в зубах и уставился в небо, делая вид, что ему все равно на ее вкус.       Но Крис повернулся к нему. Лег на бок, подпер голову рукой, и посмотрел на Хёнджина. Взгляд его скользнул по лицу– по лбу, по глазам, по щекам – и остановился на губах, на сигарете.       Хёнджин почувствовал, как сердце пропустило удар. Они оказались так близко, когда Крис повернулся, что его нос почти ткнулся в щеку Хёнджина. Можно было разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку на переносице.       Крис смотрел на него. Медленно перевел взгляд с глаз на сигарету, потом поднял вверх, в темные, расширенные зрачки Хёнджина.       Секунда, одна короткая секунда, которая растянулась в вечность.       Крис протянул руку. Медленно, так медленно, что Хёнджин мог бы увернуться, если бы захотел. Пальцы Криса коснулись фильтра, вытянули сигарету изо рта Хёнджина, не отбросили в сторону, а просто убрали, освобождая место.       Дрожащий выдох, а потом губы Криса на его губах.       Хёнджин не ожидал этого, совсем. В голове было пусто, ни одной мысли, ни одного слова. Только ощущение: чужие губы, мягкие и настойчивые одновременные, прижатые к его губам. Губы Криса пахли табаком и чем-то сладким – может быть, днем он снова воровал яблоки.       Хёнджин не ответил на поцелуй. Он просто замер, широко раскрыв глаза, не зная, что делать. Страх, холодный и незнакомый, сковал его изнутри. Не потому, что ему было противно. Наоборот. И от этого «наоборот» становилось еще страшнее.       Он отодвинулся назад резко и неловко. Поцелуй прервался – губы Криса соскользнули с его губ, оставив ощущение тепла и легкой влаги.       Хёнджин посмотрел ему в глаза. Крис не отводил взгляда. Его светлые, почти белые на звездном свету, короткие растрепанные волосы стояли в разные стороны, как пучки соломы. Глаза его были широко раскрыты, в них не было страха, только уверенность, только сосредоточенное, спокойное ожидание.       Он не извинился, не отодвинулся, не сказал «прости, это случайно». Он просто смотрел на Хёнджина и ждал.       Все вокруг замерло, даже звезды, кажется, перестали мерцать. Ветер стих, город внизу замолчал. Остались только они двое – на старой черепице, под бесконечным небом, на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга.       Хёнджин медленно скользнул взглядом по лицу Криса. По его скулам, по его губам, приоткрытым, с прикушенной нижней губой, которая секунду назад касалась его собственной.       Крис не терял времени, он понял все без слов.       Он снова потянулся вперед и снова поцеловал Хёнджина.       На этот раз Хёнджин не отстранился. Глаза его закрылись сами собой, может быть, от страха, может быть, от того, что так было легче. Губы дрожали, когда он отвечал на поцелуй, неумело, застенчиво, но честно. Он чуть приоткрыл рот, и Крис сразу же воспользовался этим – мягко, осторожно целуя, будто боялся спугнуть.       Горький вкус табака смешался с чем-то еще – с теплом, с нежностью, с тем чувством, у которого не было имени. Хёнджин чувствовал пальцы Криса на своей щеке – большие пальцы гладили скулы, успокаивали, говорили: «Все хорошо, я здесь, не бойся».       Когда поцелуй закончился, – сам собой, не потому, что кто-то отстранился, а потому, что нужно было вдохнуть, – они оба смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова. Хёнджин чувствовал, как горит лицо, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в груди. Крис улыбался своей легкой, чуть смущенной улыбкой, которая появлялась, когда он не знал, что сказать.       Вдруг Хёнджин сел, резко, будто его подбросило. Он сел, глядя на Криса сверху – на его растрепанные волосы, на его сияющие глаза, на его губы, чуть припухшие после поцелуя. Крис не двинулся с места, он только повернулся на спину, подложив руки под голову, и уставился в небо. Грудь его тяжело вздымалась – так же, как у Хёнджина.       – Крис, – выдохнул Хёнджин.       – Мм? – голос Криса будто сломался от волнения.       – Это... Что это было?       Крис не ответил сразу. Он смотрел на звезды, и в его глазах отражался их свет – холодный, далекий, прекрасный.       – Не знаю, – сказал он наконец. – Мне просто захотелось.       Хёнджин помолчал и отвернулся.       – Тебе... – Крис повернул голову, поймав взгляд Хёнджина. – Тебе не понравилось?       – Это же делают только с девчонками, – сказал Хёнджин, глядя в звездное небо, чувствуя на губах привкус табака.       Он сам не знал, зачем это сказал.       Крис коротко усмехнулся:       – И что?       Хёнджин повернул голову, снова посмотрел на него, на его профиль, на большой и прямой нос, на ямочку на подбородке, на прядь белых волос, упавшую на лоб.       – Нам нельзя.       Он произнес это тихо, шепотом, будто боялся, что кто-то услышит – даже звезды, даже ветер, даже старая черепица. Крис повернулся к нему. В его глазах не было сомнений, не было страха, он уже все для себя решил и не собирался ни перед кем оправдываться за свои поступки.       – Кто сказал? – спросил он.       Хёнджин промолчал. Не потому, что не знал ответа, но потому что вдруг понял: никто и правда этого не говорил, никто не вставал перед ними и не произносил: «вам нельзя». Не было ни закона, ни бога, ни родителей, которые запрещали бы. Было только это странное чувство внутри, говорившее: «так не принято», «так никто не делает», «это неправильно». Но Крис спросил это простое и наглое «кто сказал?», и Хёнджин не нашел, что противопоставить. Он улыбнулся.       Крис, видя эту улыбку, тоже улыбнулся своей озорной улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего. Хёнджин лег на спину рядом, плечом к плечу, и они снова смотрели в небо. Хёнджину нравилось это в Кристофере, нравилось до боли, до тяжести в груди. Он всегда брал на себя ответственность, когда Хёнджин боялся. Знал, как защитить словом, взглядом, а иногда и кулаками. Знал, что сказать, чтобы успокоить. «С ним я ничего не боюсь, – думал Хёнджин, глядя на звезды. – С ним могу все».       Год спустя.       Площадь гудела в день города – воздух был сладким от выпечки, леденцов и жареных каштанов, музыка лилась из каждого угла, фейерверки еще только готовились взлететь в небо. Дети бегали между ног взрослых, старушки сидели на лавочках, перебирая четки и обсуждая наряды. Фокусники в ярких плащах показывали трюки, вытаскивая голубей из пустых шляп и заставляя монетки исчезать между пальцев.       Хёнджин завороженно смотрел. Он всегда любил фокусы с детства, когда мама водила его на ярмарки. Сейчас ему было почти шестнадцать, но он смотрел на ловкие руки иллюзиониста с тем же восторгом, что и маленький мальчик много лет назад.       Крис стоял рядом. Он не смотрел на фокусника, он смотрел на Хёнджина – на его распахнутые глаза, на приоткрытые от удивления губы, на то, как он иногда подпрыгивал на месте, когда голубь вылетал из шляпы с громким хлопком.       Рука Криса опустилась на плечо Хёнджина легко, но хорошо ощутимо. И начала медленно скользить вниз – по рукаву рубашки, по сгибу локтя, по предплечью. Пальцы Криса были теплыми, чуть шершавыми от постоянных драк и лазания по крышам.       Хёнджин вздрогнул не от испуга, но от неожиданности, от того, как приятно было это простое прикосновение. Он уже знал, что будет дальше. Знал, но отодвигаться не собирался. Пальцы Криса добрались до кисти, обвели запястье медленно и нежно, а потом переплелись с пальцами Хёнджина крепко и уверенно, будто так было всегда.       Хёнджин не убрал руку. Наоборот, он сжал ладонь Криса в ответ сильнее, чем нужно. Они переглянулись. Крис улыбался – светлые волосы растрепал ветер, глаза блестели. У Хёнджина перехватило дыхание.       – Смотри, – прошептал Крис в самое ухо, кивнув на фокусника. – Сейчас кролика достанет.       Но Хёнджину сейчас был интересен совершенно другой фокусник. Он смотрел теперь только на него.       Их первый раз случился не на крыше и не под звездами, а в какой-то темной кладовке. Хёнджин не помнил, где точно это было – в заброшенном амбаре, в школьном подвале, в комнате отдыха при церкви, куда они пробрались, когда никого не было. Воспоминание было не о месте, оно было об испытанных ощущениях.       Вокруг было пыльно и темно, пахло старой бумагой, ржавым железом и разлитым вином. Свет пробивался сквозь щели – тонкие полоски, падающие на пол, на старые коробки, на их спутанные ноги.       Хёнджину было шестнадцать, в его теле кипело что-то огромное, неуправляемое – не только страсть, но и облегчение, и радость, и страх, и жадное «наконец-то». Он целовал Криса в губы, в щеки, в шею, куда попало. Пальцы дрожали, когда он стаскивал с Криса жилетку и рубашку, когда расстегивал пуговицы на своих брюках.       Крис не отставал. Они двигались порывисто, неловко, сталкиваясь лбами и путаясь в одежде, смущенно посмеивались друг над другом.       Когда они остались без одежды, кожа к коже, Хёнджину показалось, что он весь горит, каждая клеточка его тела будто стала живой, самой чувствительной. Пот стекал по спине, делая кожу влажной, скользкой и липкой. Обоим было невыносимо жарко, но отодвинуться, прервать это было невозможно.       Кристофер вошел в него медленно, осторожно, нежно, хотя Хёнджин был уверен, что Крис не может быть нежным.       Было больно. Хёнджин поморщился, закусил губу, вцепился пальцами в плечи Криса, наверное, слишком сильно, потому что тот тихо прошипел. Боль была острой, чужой, неправильной, тело сопротивлялось, не понимая, что происходит.       Но Хёнджин терпел. И не просто терпел, он подавался навстречу, подставлялся под поцелуи, под губы Криса, которые целовали его в уголок рта, в мочку уха, в шею. Ласки были слегка робкими и неумелыми – они оба не знали, что надо делать, учились друг на друге, но от этого было еще приятнее, от осознания, что они оба проходят через это впервые.       Боль стала утихать, или Хёнджин просто перестал ее замечать. На смену пришло странное, тяжелое и сладкое тепло, разлившееся по телу.       «Это самое лучшее чувство на земле, – подумал Хёнджин, зажмурившись. – Лучшее, я никогда его не забуду.»       А потом все кончилось. Крис выдохнул ему в плечо горячо и прерывисто, а потом замер. Хёнджин тоже замер, чувствуя, как тело, достигнув вершины, медленно возвращается в нормальное состояние.       Они сидел на пыльном ящике, тяжело дыша, покрытые потом и мурашками. Где-то за дверью слышались далекие голоса. Мир существовал где-то там, а здесь в этой кладовке, были только они вдвоем.       Крис улыбнулся, приобнял Хёнджина и, уткнувшись носом в его волосы, спросил:       – Ты как?       – Хорошо, – выдохнул Хёнджин с глупой улыбкой. – Мне хорошо.