Безопасность в тишине

Глава 2. Тепло, которого не ждал Резиденция принца Ло оказалась совсем не похожа на мрачные дворцы юга. Здесь пахло деревом, сушеными травами и чем-то неуловимо домашним. Люциус не успел рассмотреть детали — альфа так и нёс его на руках, уверенно и легко, будто омега весил не больше свернутого плаща. Странно, — подумалось Люциусу, когда они миновали гулкий каменный коридор. Обычно меня тащили за волосы или толкали в спину. А тут... на руках. Он не знал, куда деть собственные руки. Повиснуть плетью было неприлично — за это на юге били. Обхватить шею альфы — наглость, недостойная омеги. В итоге Люциус так и застыл, прижав ладони к груди, словно молящаяся статуя. Ло, кажется, заметил его замешательство. Но ничего не сказал. Просто чуть крепче прижал к себе, давая понять: всё в порядке, ты не обязан ничего делать. Покои принца оказались просторными, но не кричащими о богатстве. Большая кровать с балдахином из плотной ткани, камин, в котором уже потрескивали дрова, письменный стол, заваленный свитками, и широкое кресло у огня. Никакого позолоченного уродства, которым так гордились на юге. Ло аккуратно опустил Люциуса на край кровати и тут же нахмурился. — Ты дрожишь. — Не вопрос. Констатация факта. — Это пройдёт, — автоматически ответил Люциус, хотя зубы и правда выбивали мелкую дробь. Плащ принца согревал, но тонкие южные ткани под ним словно впитывали холод. — Я не жалуюсь. — Я вижу, что не жалуешься. — В голосе альфы проскользнуло что-то нечитаемое — то ли досада, то ли злость, но не на Люциуса. — Это проблема. Ло отошёл к огромному сундуку у стены и принялся в нём рыться. Люциус остался сидеть, не смея пошевелиться. Можно ли мне смотреть по сторонам? А вдруг альфа ждёт, что я разденусь? Они же говорили, что нужно самой предлагать... самому. Себя. В горле пересохло. Ладони, несмотря на холод, вспотели. — Вот, — Ло извлёк из сундука что-то мягкое, тёплое на вид. — Это моя домашняя туника. Из овечьей шерсти. И штаны. Великоваты будут, но лучше, чем та простыня, на которую тебя нарядили. Он бросил одежду на кровать рядом с Люциусом и отвернулся к камину, делая вид, что поправляет дрова. Даёт время переодеться. Не смотрит. Люциус замер. Предложение казалось... неправильным. На юге его никогда не оставляли одного, когда нужно было переодеться. Обычно этим занимались служанки-беты, которые щипали его за бока, если он двигался недостаточно быстро, или, того хуже, сам «воспитатель», который проверял, достаточно ли соблазнительно омега обнажает плечи. — Я... — голос сел. Люциус прочистил горло. — Ваше высочество, я могу сам. — Знаю. — Ло даже не обернулся. — Поэтому и отвернулся. Переодевайся, не стесняйся. Плащ мой пока сними, он тёплый, но мешает. «Не стесняйся». Смешно. Люциус привык, что его тело — не его. Что оно принадлежит тому альфе, который его возьмёт. Но приказ есть приказ, и он, путаясь в непривычно мягкой ткани, начал стаскивать с себя ненавистный южный наряд. Полупрозрачный шёлк скользнул вниз, открывая бледную кожу, синяки на рёбрах (недельной давности, последний «урок смирения» за то, что посмел поднять голос) и неестественно тонкую талию — следствие полуголодного существования. Люциус быстро, как нашкодивший котёнок, натянул шерстяную тунику. Та оказалась огромной, пахла мятой и уютом и сползала с одного плеча. Штаны пришлось подворачивать несколько раз. Он чувствовал себя нелепо. И почему-то... впервые за долгое время не стыдно. — Можно, — тихо сказал он, заканчивая. Ло обернулся. Его взгляд скользнул по слишком широкой тунике, по выглядывающей ключице, по влажным ещё волосам (на юге их насильно вымыли каким-то пахучим маслом, чтобы омега «благоухал»). И остановился на лице. — Идём, — альфа подошёл, протянул руку. — Ты замёрз насмерть. Я чувствую. Люциус не успел ничего ответить. Ло снова подхватил его — на этот раз просто за талию и под колени — и усадил... к себе на колени. В кресло у камина. Омега замер, превратившись в статую. Это что? Проверка? Альфа хочет, чтобы я сам предложил себя? Или это ловушка? Сердце колотилось где-то в горле. Люциус вспомнил наставления: «Не смей отстраняться, даже если тебе больно. Не смей отказывать. Улыбайся и благодари». Но Ло ничего не требовал. Он просто обнял Люциуса — одной рукой за плечи, второй устроив на поясе — и прижал к себе. Плотно. Так, чтобы омега чувствовал тепло его тела через слои одежды. И замер. Никаких движений бёдрами. Никаких рук под тунику. Никаких поцелуев в шею с намёком. Просто... объятие. — У нас на Севере, — тихо заговорил Ло, и голос его вибрировал в груди, передаваясь Люциусу, — когда человек мёрзнет, его согревают теплом своего тела. Без задних мыслей. Ты очень холодный, Люциус. Не только снаружи. Я хочу, чтобы ты согрелся. Врёт, — подумал Люциус по привычке. — Все альфы лгут. Сначала ласкают, потом делают больно. Но тело, предав разум, начало расслабляться. Камин жарко пылал. Рука Ло медленно, успокаивающе гладила его по спине — не нагло, не собственнически, а так, как гладят перепуганного котёнка. И запах... феромоны альфы были едва уловимы, приглушены, но мятная свежесть окутывала, не давила, не возбуждала, а просто... успокаивала. Люциус не заметил, как его пальцы сами собой вцепились в тунику принца на груди. Как лоб уткнулся в чужое плечо. Как губы предательски задрожали. — Плакать можно, — негромко сказал Ло. — Я сказал же. У нас за слёзы не наказывают. — Я не плачу, — выдохнул Люциус в чужую одежду. Но голос сорвался. — Конечно, — легко согласился альфа. И погладил по голове, путаясь пальцами в спутанных белоснежных волосах. — Это просто дождь в помещении. Бывает. Нелепая, тёплая, невозможная шутка сломала что-то в груди Люциуса. Где-то глубоко, там, где много лет была только выжженная земля, вдруг пробился крошечный росток. Он не разревелся — не умел, разучился. Но позволил себе прижаться сильнее. Позволил себе просто быть слабым. Хотя бы на минуту. Ло ничего не сказал. Только обнял крепче и чуть качнулся, будто укачивая. — Еду принесут через полчаса, — произнёс он буднично, будто они не сидели в обнимку у камина, а обсуждали погоду. — Ты будешь есть, даже если не хочется. Потом выспишься. В моей постели, потому что там тепло, а я посторожу у двери, если тебе так спокойнее. Люциус поднял голову. Его глаза — васильковые, с красными прожилками от сдерживаемых слёз — встретились с бирюзово-чёрными. — Почему? — выдохнул он. — Я... меня отдали вам как вещь. Вы можете делать всё, что захотите. Зачем... зачем это? Ло посмотрел на него долгим, странно печальным взглядом. — Потому что ты не вещь, Люциус. — Он осторожно поправил сползающую с плеча омеги тунику, прикрывая открытую кожу. — Потому что я смотрю на тебя и вижу человека, которого сломали по кусочкам. А я, знаешь ли, терпеть не могу, когда ломают красивые вещи. — Он запнулся. — То есть... людей. Чёрт, я не умею в нежности. В общем, ешь, спи, не бойся. Разберёмся. И Люциус, который никогда в жизни не верил альфам, почему-то поверил ему. Только на миг. Только на этот вечер. Но этого оказалось достаточно, чтобы впервые за много лет закрыть глаза без страха.