Каждый охотник желает знать, где сидит фазан

В пряничном домике ведьмы пахнет ванилью и корицей. Стены состоят из сцепленных между собой имбирных человечков. Пол – застывшая патока, дверь – молочный шоколад с фундуком. Приторная сладость оседает на корне языка и забивает ноздри. Счастье на кончиках пальцев, лишь руку протяни и прикоснись. Вкуси. Насладись каждым кусочком. Расслабься. К дому ведёт дорожка из мягких зефирок. Звери их не трогают, оставляют лакомства для жаждущих путников. Гермиона… Нет, Гретель смеётся звонко, словно подражая колокольчикам. Её голосок разносится по лесу так же, как и притягательные ароматы пряничного домика. – Вкусный домик, сладкий домик, – мурлычет Гретель. Ведьму не видно. Она спряталась, хорошо спряталась. На два метра в землю. Гензель всегда хорошо работал лопатой. Как-никак, на нём держался весь огород. Он следил за посадками: поливал, удобрял, собирал урожай. Гензель бросил Гретель – сестра помешалась на пряничном домике. – Славный, славный домик. Мой, мой, мой. И пальцами по шоколадной крошке, по наличнику, по подоконнику. Облизнуться. Изменить ход узоров. И что Гензель понимает в счастье? Глупый, глупый братец. Вроде не маленький уже, а так и не разобрался. Кто сказал, что счастье не может быть рукотворным? Вот же оно. Выскользнуло из-под рук ведьмы («да истлеют её косточки!»), и теперь попало в руки Гретель. Она умнее, она его не упустит.      Сковырнуть вишенку с круглого стола в виде торта. Пригладить крем. Пальцы Гретель липкие, но юркие. Нужда растёт в ней. Домика – мало. Зефирная дорожка короткая. Ей нужно больше сладостей. И больше… сладкоежек? Клыки заостряются, ногти удлиняются. Хватать, рвать, кромсать, но кого? Она одна-одинёшенька. Гензель ушёл. Он далеко, его не поймать. Да и сильный, жилистый, не одолеть. Не обхитрить. Слишком умный, себе на уме. Больно взрослый. Больно. Как же больно! Живот сводит, зубы скрипят. Ладонь по животу вправо-влево гладит, боль притупляется, но не уходит. Что ты хочешь? Конфету? Пирожное? Булку? Пряник? Не то. Всё не то. Тихий детский голосок за пределами поляны. – Ау! Ау! Потерялся, маленький. Бедолажка. Деточка. Беда-то какая. Иди по зефиркам, малыш. Иди ко мне, дитятко. Чувствуешь, как леденцы зовут-манят? Что ты любишь? У Гретель есть всё, что душеньке угодно. – Мама! Мама! Не мать слышит кровиночку, а Гретель. Чует. И горе, что слезами по щекам. И страх, что бьётся под жилками. Иди, маленький. Утешит она. И приласкает, и отвлечёт. Нет здесь страха и тоски. Здесь уютный пряничный домик, здесь счастье прячется. И Гретель под окошком. Милая, славная и добрая. Мальчик крохотный совсем. На Гензеля похож, даже ком к горлу подкатывает. Горький. Она сглотнула. Пропади горечь, как есть, пропади. Как ведьма под землю. – Здравствуй, миленький. Отдохни, поешь, – улыбается Гретель приветливо.  Доверчиво смотрит дитятко. Глазки, словно озёра, распахнутые. На щеках ссадины, а всё терновник лесной, колется. Сам тоненький, будто веточка. И как ветром не уносит, бедного? Как душа в нём ещё теплится? – Вот булочка. Любишь булочки? На открытой ладони протягивает Гретель угощение. Ногти длинные, но дитятко этого не заметил. Вгрызается мальчонка в булочку, крошки летят во все стороны. – Ешь, маленький, ешь досыта. И Гретель поест. Дай ей времечко. Голодной она ни за что не останется. Вдоволь тобой налюбуется, да поест себе потихонечку. Гензель не шлёт о себе ни весточки. Гретель о нём и не думает, под окошком растит свои розочки. Даже розы пропитаны сладостью. Удобрений она для них не жалеет: славно всходят они на маленьких косточках. Скоро розочки и лес заставят подвинуться, чтоб солнце им не загораживал. Кустов с шипами и алыми лепестками уже больше дюжины. А зефирная тропка такая широкая, что и на коне по ней можно проехать, и тесно не будет. Гретель зеркал избегает. Все, что были, на осколки разбила, в ведьмину яму ссыпала. Пусть стеклом подавится, насмешница злоязыкая. И мелькать перестанет в каждом из них. Как будто мало Гретель того, что во снах ночами та ей мерещится. Тычет узловатым пальцем с искривлённым жёлтым ногтем и хохочет, ухает, как лесной филин. И довольная такая, будто не Гретель с Гензелем обвели ведьму вокруг пальца, а она их. И Гретель особенно.  – Ты ела мой пряничный домик, с братом не делилась. Сладенько тебе было, вкусненько. Нравились тебе и тортики, и булочки. Так чего теперь страдаешь и мучишься, милая? Гретель на каргу кидается, а та отскакивает и хохочет ещё громче. – Будь ты проклята! – кричит. – Я давно проклята, глупая. Хохот с воем перемешивается и уносится, подхваченный ветром. Гретель за космы себя хватает, с силой их дёргает. Головой трясёт, как собака, которая с себя воду стряхивает. Не получается стряхнуть с себя наваждение.        Гретель опротивел пряничный домик, но разрушить его рука не поднимается. Вдруг в лес забредёт ребёнок. Чем его приманивать, как не сладеньким? Сама-то она здесь так и оказалась. Не так. Всё не так! Это ведьма смерть свою чуяла и ждала, как манну небесную. Она сама Гензеля и Гретель к себе направила, деньки свои последние отсчитывала. – Понимаешь теперь, разумница, – карга усмехается. – Хорош домик, хорош.   – Да пропади он пропадом! Гретель кричала и плакала. Раненым зверем выла, ногтями грудь раздирая. Тяжёлая рука коснулась головы, могильным холодом от неё веяло. – Не пропадёт, – хрипит ведьма. – Не сгинет.       Ласка карги скупая, ненужная. Гретель сильная, она справится. Со всем разберётся. Да и некогда ей унывать, к ней уже новый гость стремится. Ветки трещат, и трава шуршит под его ногами. – Здравствуй, путник. – Здравствуй, – сказал, как отрезал. Молчит. Смотрит на неё придирчиво, качает головой. Разочарованный? Неужто так страшна стала Гретель? Совсем в ведьму обратилась? Розочки покачивают головками, глазурь наличников на солнце плавится. Путник взрослый уже, не наивное дитятко. Разве такого обманешь?.. – Хочешь чего-нибудь, путник? Пирожок? Пирожное? Гретель щурится и присматривается. – Нет, спасибо. Я не люблю сладкое. И никогда не любил. Она отшатывается от него как от прокажённого. Как это возможно? В детстве все любят сладкое, будь то варенье или плюшка. Или леденец. Или медовый пряник. – Ты попробуй, а вдруг что понравится? Заходи в домик, гостем будешь. – Лучше ты выходи из домика. Мир посмотришь. Он склонил голову набок. – Засиделась ты тут. С ума, наверное, сходишь. Путник протянул руку и не испугался, когда Гретель вцепилась в неё длинными острыми ногтями. – Смелее. Ты же не боишься? – он нахально улыбнулся. И Гретель пошла. Её звал обратно пряничный домик, тянулись к ней цепкие розочки, но она не оглядывалась. Шла, как заворожённая, не отнимая руки. И словно дурман с неё слетал. Выветривался приторный запах пряничного домика, забывалась дурным сном проклятая ведьма, и не было никаких заблудших детишек. Она не Гретель, а Гермиона Грейнджер. И Драко Малфой её нашёл и вернул её самой себе.