Нарушитель

Каннам в этот вечер казался Хонджуну не городом, а огромным, идеально сконструированным моргом. Всё здесь было слишком холодным: зеркальные поверхности небоскребов, в которых отражалось серое, задыхающееся небо, холодный неон витрин и этот пронзительный, свистящий между зданиями холодный ветер. Ким шел, едва переставляя ноги. Лихорадка, которая еще утром была просто неприятным ознобом, теперь превратилась в полноценный пожар. Кости ныли так, словно в них залили расплавленный свинец. Каждый шаг отдавался в черепе глухим ударом молота, а куртка казалась тяжелой, пропитанной не водой, а камнями. Мир вокруг него дрожал, распадался на пиксели. Дорогие машины проносились мимо, обдавая его шумом, который жалил уши. Он нашел этот дом. Высотка из черного стекла, верхушка которой терялась в низкой облачности. Хонджун приложил ладонь к холодному фасаду, пытаясь охладить ладонь, но стекло мгновенно нагревалось под его пальцами. Внутри здание встретило его мертвой тишиной и запахом стерильности. Лифт поднял его на нужный этаж так быстро, что желудок совершил неприятный кульбит. Хонджун вышел в коридор, застланный мягким ковролином, который поглощал звук шагов. Квартира 402. Он нажал на звонок, и этот звук показался ему оглушительным взрывом в вакууме. Дверь открылась через несколько секунд. Хонджун ожидал увидеть Пак Сонхва в костюме, при галстуке, холодного и собранного. Но на пороге стоял человек, который выглядел так, будто он сам медленно умирает внутри этих стен. На Сонхва были широкие, свободные штаны, которые мягкими складками ложились на его босые ступни. Простая черная футболка с глубоким вырезом открывала острые ключицы и бледную шею. Но больше всего Хонджуна поразили его волосы — обычно идеально уложенные, сейчас они были взлохмачены, пряди падали на глаза, лишая Пака его привычной ауры недосягаемости. Он выглядел… домашним. И бесконечно уставшим. — Ты… — Сонхва замер, вглядываясь в лицо гостя. — Ты всё-таки пришел. Голос Пака был тихим, лишенным той привычной надменности. Хонджун ничего не ответил. Он просто залез в карман и выудил оттуда флешку. Его пальцы были ледяными снаружи, но внутри него бушевал огонь. Он протянул ее Сонхва. Маленький кусок пластика, в котором хранилась правда, способная уничтожить. Сонхва смотрел на нее так, словно это была не флешка, а чека от гранаты. Его рука медленно поднялась, он взял ее, и в тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, Пак вздрогнул. Кожа Хонджуна была сухой и обжигающей. Сонхва рвано выдохнул. Его плечи, которые он всегда держал напряженно-прямыми, вдруг опали. Он сделал шаг вперед и, прежде чем Ким успел среагировать, обхватил его руками. Сонхва зарылся лицом в воротник его куртки, сжимая Хонджуна в объятиях с такой силой, будто тот был последним спасательным плотом в океане. — Спасибо… — прошептал он, и Хонджун почувствовал, как по его плечу разливается теплое дыхание. — Спасибо, Хонджун. От Пака пахло каким-то сложным парфюмом — чем-то древесным и горьким, и этот запах почему-то подействовал на Кима усыпляюще. Он хотел было поднять руки, чтобы оттолкнуть его или, наоборот, обнять в ответ, но силы окончательно покинули его. Колени подкосились, а перед глазами расцвели черные пятна. — Эй! Хонджун! — голос Сонхва донесся словно из-под воды. Пак среагировал мгновенно. Он подхватил оседавшего парня под мышки, не давая ему упасть на пол. Ладонь Сонхва легла на лоб Кима, и он в ужасе отшатнулся. — Боже, ты же весь пылаешь! У тебя жар, идиот! Зачем ты перся сюда в таком состоянии?! — Флешка… — прохрипел Хонджун, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Пака. — Отдал. Я… я пошел. Домой. Он попытался оттолкнуться от косяка, но равновесие было потеряно безвозвратно. Мир качнулся. В следующую секунду Хонджун почувствовал, ка к его отрывают от земли. Сонхва подхватил его на руки — легко, уверенно, одной рукой прижимая за плечи, а другой придерживая под коленями. Голова Хонджуна бессильно упала на плечо Пака. Сонхва нес его через квартиру, и Хонджун сквозь пелену бреда успевал замечать детали жилища. Это было место, где словно не живут, а отбывают срок. Высокие потолки, скрытая подсветка, которая давала мягкий, голубоватый свет. Огромная гостиная с диваном из серой кожи, на котором не было ни одной складки. Никаких безделушек, ни одной фотографии. Пустота, возведенная в абсолют. Они оказались в спальне. Она была еще более аскетичной: огромная кровать, застеленная темно-серым сатином, который в полумраке отливал металлом. Огромное панорамное окно во всю стену открывало вид на светящийся Сеул, но город отсюда казался игрушечным и далеким. Сонхва бережно опустил его на постель. Прохлада простыней на секунду привела Хонджуна в чувство. Он почувствовал, как Пак опустился перед ним на колени и начал стаскивать с него тяжелые, грязные кроссовки. — Не надо… — пробормотал Ким, пытаясь лягнуть его, но движение вышло слабым и неуклюжим. Сонхва проигнорировал протест. Он аккуратно поставил обувь на пол, затем потянулся к молнии его куртки. Его длинные, изящные пальцы действовали ловко, но когда он начал стягивать куртку с плеч Хонджуна, тот вдруг дернулся, в его глазах вспыхнул мутный, лихорадочный страх. — Мне плохо… — прошептал Ким, его голос сорвался на хрип. — А ты… ты меня опять трахнуть решил? Прямо сейчас? Совсем… терпеть не можешь? Сонхва замер. Его руки застыли на плечах Хонджуна. В комнате повисла такая тишина, что было слышно только тяжелое, свистящее дыхание больного. Пак медленно поднял голову. В его глазах отразилась нестерпимая обида и боль. Челюсти Сонхва сжались, а на скулах заиграли желваки. — Ты в своем уме вообще?! — голос Сонхва дрогнул, в нем послышались нотки отчаяния. — Ты думаешь, я только на это способен? Я пытаюсь помочь тебе, придурок! Ты дышишь так, будто у тебя легкие сейчас выгорят! Он рывком стянул куртку и бросил ее на кресло. Хонджун остался в одной футболке, и его тут же затрясло от холода. Сонхва, тяжело дыша, поднялся и вышел из комнаты, оставив Кима одного в этой пугающей роскоши. Через пару минут он вернулся. В одной руке он нес стакан воды, в другой — блистер с таблетками. Его движения были резкими, он всё еще был уязвлен словами Хонджуна. Он сел на самый край кровати, матрас слегка прогнулся под его весом. — Пей, — коротко бросил он, вытряхивая таблетку на ладонь. — Не хочу… — Хонджун отвернулся, зарываясь лицом в подушку. Она пахла Сонхва — тем самым горьким сандалом. — Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Либо ты пьешь их сам, либо… — Сонхва осекся, не желая продолжать угрозу, которая могла прозвучать двояко. — Просто выпей. Пожалуйста. Он осторожно просунул руку под затылок Хонджуна, приподнимая его голову. Стакан коснулся губ Кима. Вода была ледяной и казалась самым вкусным напитком в мире. Хонджун послушно проглотил таблетки, чувствуя, как они комом проходят через горло. Сонхва уложил его обратно и накрыл тяжелым, пуховым одеялом. Оно было таким теплым, что Хонджун почти сразу перестал дрожать. Жар никуда не ушел, но он стал каким-то… уютным. — Спи, — тихо сказал Сонхва. Он не ушел. Он подтянул кресло ближе к кровати и сел, скрестив ноги. В слабом свете уличных фонарей, проникающем сквозь панорамное окно, его силуэт казался вырезанным из черной бумаги. Хонджун засыпал медленно. Его тело наконец расслабилось. Он лежал на боку, слегка подтянув колени к животу, одна его рука была подложена под щеку, а пальцы другой слабо сжимали край одеяла. Его лицо, обычно напряженное и дерзкое, теперь разгладилось. Сонхва смотрел на него, не отрываясь. Его взлохмаченные волосы падали на лоб слегка скрывая глаза. Он протянул руку — медленно, словно боясь спугнуть видение — и кончиками пальцев провел по воздуху над скулой Хонджуна, не решаясь коснуться кожи. Он влюбился в этого парня с первого взгляда ещё на ТЭЦ. Сонхва сел обратно в кресло. Он не собирался спать. Он будет сидеть здесь всю ночь, слушать это тяжелое дыхание и охранять этот хрупкий мир, который чудом не разлетелся вдребезги сегодня вечером. Впервые за долгое время в этой пустой, стеклянной квартире кто-то был рядом. И Сонхва готов был отдать всё, чтобы этот момент длился вечно. * Запах пришел раньше, чем сознание. Это был густой, обволакивающий аромат домашней еды — жареный кунжут, соевый соус и что-то мясное, наваристое. Хонджун открыл глаза и не сразу понял, где находится. Потолок был слишком высоким и слишком белым, а простыни под пальцами — непривычно гладкими, как лепестки цветов. Жар в теле немного утих, оставив после себя лишь неприятную слабость и ощущение, будто кости набили ватой. Он приподнялся на локтях. В спальне царил полумрак, тяжелые шторы пропускали лишь тонкие полоски дневного света. Хонджун встал, пошатываясь, и побрел на запах. Кухня Сонхва выглядела как декорация к фильму о жизни миллионеров: матовый черный камень, блеск хрома и идеальный порядок. Сам хозяин квартиры стоял у плиты. На нем были те же свободные черные штаны и простая черная футболка. Его волосы были совершенно не уложены — взлохмаченные, непослушные пряди торчали в разные стороны, делая его лицо моложе и беззащитнее. — Проснулся? — Сонхва не обернулся, но его голос, низкий и чуть хриплый, эхом отозвался в пустой кухне. — Садись. Тебе нужно поесть, чтобы таблетки не сожгли желудок. Он поставил перед Хонджуном тарелку с дымящимся рисом, мясом и овощами. Ким сел, чувствуя, как от одного вида еды рот наполняется слюной. Но стоило ему взять палочки, как он почувствовал на себе взгляд. Пак не ел. Он сел напротив, подперев подбородок рукой, и просто… пялился. Его темные глаза сканировали лицо Хонджуна, задерживаясь на губах, на сонных глазах, на взъерошенных волосах. Это было не просто любопытство — это было тяжелое, почти осязаемое напряжение. Хонджуна это начало бесить. Он замер с куском мяса во рту, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Чего ты уставился? У меня рис на носу? Сонхва не отвел взгляда. Он медленно облизнул губы и вдруг спросил: — Хонджун, у тебя есть девушка… или, может быть, парень? Ким поперхнулся. Неужели он снова? Он резко отодвинул тарелку, хотя еще не наелся. — А… знаешь, мне всё еще плохо. Я сейчас точно не в состоянии-… — Да не буду я тебя трахать! — вдруг выкрикнул Сонхва, резко оттолкнув стул. Грохот ножек по дорогому паркету заставил Хонджуна вздрогнуть. — Ты об этом думаешь каждый раз, когда я на тебя смотрю?! Пак тяжело дышал, его лицо пошло пятнами. Не дожидаясь ответа, он развернулся и почти бегом выскочил на балкон, с грохотом задвинув стеклянную дверь. На улице дул резкий ветер, но Сонхва его не чувствовал. Его колотило. Слова Хонджуна ударили по самому больному — по тому чувству вины, которое он пытался заглушить. Он вспомнил ту ночь на ТЭЦ. Вспомнил, как прижал этого парня к стене, как брал его грубо, как шлепал. И сейчас, глядя на него — бледного, сонного, в этой огромной футболке — Сонхва вдруг осознал, насколько Хонджун выглядит… маленьким. Почти ребенком. «Сколько ему вообще лет?» — пронеслось в голове. Пак прижался лбом к холодному стеклу. Он ведь даже не знал базы. Он знал только его дерзость и его имя. Он вернулся в кухню через десять минут, когда Хонджун уже почти доел, сосредоточенно ковыряясь в остатках риса. Пак подошел к столу, но не сел. Воздух между ними снова наэлектризовался. — Кто те люди на видео? — Хонджун задал вопрос первым, не поднимая глаз. Голос его был ровным, но Пак уловил в нем стальные нотки. — С флешки. Сонхва замер. Он знал, что Ким посмотрит. Было бы глупо надеяться на обратное. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я думаю, мы не достаточно близки, чтобы я рассказывал тебе об этом, Хонджун. Ким медленно поднял голову. В его взгляде читалось такое разочарование, что Сонхва захотелось отвернуться. Хонджун рисковал здоровьем, он пришел сюда, шатаясь от лихорадки, чтобы вернуть эту флешку… и в ответ получил «мы не близки». — Понятно, — коротко бросил Ким, и в этом «понятно» было больше яда, чем в любой его ругани. — Сколько тебе лет, Хонджун? — Пак всё-таки решился. Голос его дрогнул. Хонджун усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Он откинулся на спинку стула, глядя прямо в глаза Сонхва. — Я тебе не скажу. — Почему? Это что, государственная тайна? — Хочешь узнать, сколько тебе дадут за изнасилование несовершеннолетнего? — Хонджун выдал это резко, как выстрел в упор. — Сверяешь сроки, Сонхва-я? Сонхва будто током ударило. Кровь отлила от лица, оставляя его мертвенно-бледным. В голове зашумело. Несовершеннолетний. Это слово билось в черепе, как пойманная птица. В этот момент Сонхва почувствовал себя настоящим монстром. Преступником. Тем самым ублюдком, которых он ненавидел. — Я домой, Сонхва, — Хонджун встал, его движения были резкими. Слабость никуда не делась, но злость давала силы. — Стой! — Пак дернулся за ним, перехватив за руку в коридоре. — Ты не можешь уйти вот так. Ты всё еще болеешь. — Пусти, — Хонджун вырвал руку так, будто прикосновение Сонхва его обжигало. Он вернулся в спальню и начал натягивать свои вещи, которые Пак аккуратно сложил на кресле. — Не подходи ко мне. — Давай я тебя отвезу? У меня машина внизу… — Нет. — Я вызову такси! Пожалуйста, Хонджун, на улице холодрыга, ты снова сляжешь, но уже с осложнениями! В итоге Хонджун всё же сел в приехавшее такси, демонстративно не глядя на Сонхва, который стоял у подъезда и смотрел вслед машине, пока ее красные огни не растворились в потоке. * Гараж встретил Хонджуна привычным запахом старого масла, железа и дешевых сигарет. Но стоило ему переступить порог, как на него налетел Юнхо. — Хонджун! Какого хуя, ты где был?! Мы всю ночь тебя искали! Ты почему телефон отключил?! Юнхо выглядел помятым и дико встревоженным. Увидев Хонджуна — бледного, с горящими глазами и дрожащими руками — он замолчал на полуслове. Ким не выдержал. Вся эта тяжесть последних суток — видео, Пак, болезнь, холод Каннама — навалилась на него бетонной плитой. Он просто шагнул вперед и уткнулся лбом в плечо Юнхо, обхватывая его руками. — Эй… ты чего? — Юнхо осторожно обнял его в ответ, чувствуя, как через футболку пробивается жар. — Да ты же кипишь! Опять температура? Хонджун, господи… Они простояли так несколько минут. Юнхо тихо гладил его по спине, пытаясь успокоить, а Хонджун просто дышал, чувствуя, как безопасный мир гаража медленно возвращает его к жизни. И в этот момент дверь гаража распахнулась без стука. На пороге стоял Сонхва. Он выглядел как пришелец из другого мира в своем дорогом пальто, наброшенном поверх домашней футболки. В руке он сжимал телефон Хонджуна, который тот забыл в спешке на столе в его квартире. Он сразу же выехал в след за такси. — Хонджун, ты забыл… — начал он и осекся. Картина перед ним была предельно ясной: Хонджун ластился к какому-то высокому парню, пряча лицо на его груди. И тот, другой, обнимал его так естественно и нежно, как Сонхва никогда не смел. Юнхо обернулся, не выпуская Хонджуна из объятий. Его взгляд был спокойным и даже добрым. — Здравствуйте… Вы что-то хотели? Сонхва почувствовал, как в сердце вонзили ржавый нож и провернули его несколько раз. Вся его спешка, всё его желание вернуть телефон и, может быть, извиниться, рассыпались в прах. Он снова стал тем самым холодным сыном комиссара. Ледяным и недосягаемым. — Телефон, — коротко бросил он. Он подошел к столу, не глядя на парней, с силой бросил гаджет на его поверхность и, не сказав больше ни слова, вышел вон, хлопнув дверью так, что задрожали инструменты на стенах. Хонджун даже не пошевелился. Он уже давно провалился в тяжелую дрему прямо в объятиях Юнхо, не слыша ни прихода Сонхва, ни того, как с треском разбилось сердце человека, который впервые в жизни по-настоящему влюбился. Сонхва не помнил, как дошел до парковки. Его вела мышечная память и глухая, пульсирующая в висках боль. Сев в машину, он не завел мотор сразу. Он просто сидел в тишине, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев превратились в белые острые камни. Перед глазами, словно выжженное клеймо, стояла одна и та же картина: полумрак гаража, запах старого железа и Хонджун — его Хонджун — который так доверчиво и слабо прижимался к высокому парню. Сонхва чувствовал себя лишним элементом, мусором, который случайно залетел в чужую уютную жизнь. Он пришел спасать, пришел вернуть долг, а в итоге увидел то, чего боялся больше всего — свою полную ненужность. — Блядь… — прошептал он, и неясно было, кого он так называет: себя, Хонджуна или того парня из гаража. Ему нужно было заткнуть этот голос внутри. Голос, который кричал, что он — сломанная игрушка, которую никогда не полюбят. Единственный способ замолчать — это вернуться туда, где его ломали окончательно. Он поехал в элитный жилой комплекс в центре города. Это был не Каннам, но место не менее статусное. Пентхаус Кана был воплощением «холодной роскоши»: белый мрамор, панорамное остекление, мягкий свет скрытых ламп и абсолютная, звенящая тишина. Кан сидел в гостиной. Он полулежал в глубоком кресле из белой кожи, одетый в шелковый халат глубокого розового цвета. Его лицо, женственное и изящное, было спокойным, но в глазах искрилось предвкушение. Он уже услышал приход Сонхва, но продолжил лениво перелистывать какой-то глянцевый журнал. — Сонхва-я, — Кан приподнял одну бровь, не отрываясь от страницы. — Какой сюрприз. Ты выглядишь так, будто тебя только что переехал грузовик. И при этом ты пришел ко мне сам. Что, папочка-комиссар снова читает нотации о морали? Сонхва молчал. Он стоял посреди этой сияющей чистоты, чувствуя себя грязным пятном. — Дай мне… то, что обычно, — выдавил он, глядя в окно на ночной город. — Оу, — Кан медленно поднялся. Его движения были плавными, почти кошачьими. Он подошел к Сонхва вплотную, заглядывая в его пустые глаза. — Сразу к делу? Без вежливых слов? Ты же знаешь, я люблю, когда ты просишь красиво. Ты выглядишь таким… потерянным. Неужели наша маленькая звезда Каннама наконец осознала, что она всего лишь кусок мяса в золотой обертке? Кан провел тонкими пальцами по щеке Сонхва, нарочно царапая кожу ухоженным ногтем. Сонхва даже не вздрогнул. Ему было плевать на унижения, лишь бы получить забвение. — Пожалуйста, — тихо сказал Пак. Кан усмехнулся, довольный своей властью. Он подошел к изящному сейфу, замаскированному под тумбу, и достал небольшую коробочку. Выудил одну белую таблетку. — Ты заслужил, — прошептал он, поднося руку с таблеткой к губам Сонхва. Но в тот момент, когда Сонхва уже приоткрыл рот, готовый принять спасение, Кан резко, наотмашь, ударил его по лицу. Звук пощечины был сухим и громким в стерильной тишине квартиры. Голова Сонхва дернулась в сторону, а таблетка вылетела из рук Кана и упала на пол, закатившись под край стола. Сонхва замер, прижав ладонь к горящей щеке. В глазах стояли слезы — не от боли, а от дикого, невыносимого отчаяния. Кан весело рассмеялся, запрокинув голову. — Ой! Какая досада, я такой неловкий. Ты ведь думал, что всё будет так просто? Что я просто покормлю тебя с руки? Сонхва смотрел на него взглядом побитой собаки, и это явно доставляло Кану физическое удовольствие. — Ладно, Сонхва-я, не дуйся. Я сегодня добрый. Вон она лежит. Ешь с пола, и можешь быть свободен. Если, конечно, твоя гордость еще стоит больше, чем эта доза. Пак не колебался ни секунды. Гордость? У него ее не осталось еще тогда, на ТЭЦ, когда камера начала снимать. Он опустился на колени на холодный мрамор, нащупал пальцами маленькую таблетку и, не очищая её от пыли, отправил в рот. Через десять минут реальность начала плавиться. Стены пентхауса стали мягкими, свет — теплым и обволакивающим. Боль в груди притупилась, превратившись в далекое, невнятное эхо. Сонхва сел прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Его взгляд стал блуждающим и мягким. — Ну вот, так гораздо лучше, — Кан присел рядом на корточки, заглядывая ему в лицо. — Теперь расскажешь мне, что тебя так подкосило? Ты ведь не из-за отца такой убитый. Под кайфом Сонхва всегда становился беззащитно честным. Барьеры рушились. — Я был в гараже… — пробормотал он, растягивая слова. — У Хонджуна. — У кого? — Кан навострил уши. Новое имя. — Хонджун… — Сонхва прикрыл глаза, на его губах появилась слабая, болезненная улыбка. — Он такой… странный. Совсем не похож на нас. Маленький, щуплый, но в нем столько огня, что можно сжечь весь этот город. Он выглядит совсем как ребенок, понимаешь? Тонкие запястья, взъерошенные волосы, вечно в этой своей заляпанной куртке… А глаза… глаза у него как у волка. Злые и честные. Кан слушал очень внимательно, и в его голове уже начали выстраиваться схемы. — Ребенок, говоришь? И где живет этот твой «волчонок»? — В гаражах… где-то на окраине. Там пахнет бензином и железом, — Сонхва тяжело вздохнул, его голова свесилась на грудь. Больше он ничего не сказал, погружаясь в глубокий наркотический сон. Кан поднялся, брезгливо отряхивая халат. На его лице играла торжествующая усмешка. Он подошел к панорамному окну и вышел на балкон. Ночной воздух ворвался в легкие, но Кан чувствовал только азарт. Он достал смартфон и набрал номер. — Алло? — голос его стал жестким и деловым. — Слушайте внимательно. Завтра у нас намечается культурная программа. Оставьте поиск флешки. Мой Сонхва нашел очень интересный «гараж» на окраине. Там живет один дерзкий мальчишка, который слишком много о себе возомнил. Завтра мы немного повеселимся. Кан сбросил вызов и посмотрел на спящего на полу Сонхва через стекло, после вернулся в комнату. Сонхва лежал на белоснежном мраморе, свернувшись калачиком, точно кукла, которой перерезали нити. Его дыхание стало ровным и глубоким — таблетки подействовали, унося его прочь от боли и ревности в серый, безэмоциональный туман. Кан изящно перешагнул через его неподвижное тело, едва не задев носком дорогого тапочка плечо Пака. Он уже собирался уйти в спальню, но его взгляд зацепился за металлический блеск на полу. Телефон Сонхва. Пак выронил его из кармана. Кан усмехнулся. Чужие секреты всегда были его любимым десертом. Он взял смартфон в руки. Тот был разблокирован — Сонхва в своем состоянии даже не подумал о безопасности. Пальцы Кана, тонкие и холодные, быстро пробежались по иконкам приложений, пока не остановились на «Галерее». — Ну-ка, посмотрим, чем живет наш принц в изгнании… — промурлыкал он под нос. Сначала шли скучные фото: какие-то документы, отчеты для отца, пара снимков ночного города из окна машины. Но в самом конце списка, в папке «Недавние», Кан нашел то, что заставило его замереть. Это было фото, сделанное всего несколько часов назад. Ракурс был немного смазанным, рука Сонхва явно дрожала, но детали были видны отчетливо. На темно-сером шелке простыней, утопая в подушках, спал парень. Его лицо было бледным, почти прозрачным от болезни, губы слегка приоткрыты, а на лбу запеклась капля пота. Взъерошенные волосы разметались по подушке, создавая вокруг его головы подобие темного нимба. Он выглядел невероятно хрупким, лишенным своей обычной брони, беззащитным и… чертовски красивым той самой болезненной красотой, которую Кан так обожал ломать. Кан увеличил снимок. Он долго всматривался в черты лица Хонджуна, задерживаясь на линии его челюсти и длинных ресницах. — Так вот ты какой, «волчонок»… — Кан облизнул губы, и в его глазах вспыхнул недобрый, маньячный огонек. — Хонджун, значит. Он почувствовал, как по спине пробежал азартный холодок. Теперь у него было не просто описание. У него была цель. Лицо, которое он хотел увидеть вживую. Кан заблокировал экран и небрежно бросил телефон на диван. — Ты прав, Сонхва-я, — прошептал он, глядя на спящего наркотическим сном Пака. — Он выглядит очень молодо. Завтра мы проверим, насколько громко он умеет кричать.