Это всегда был ты.

      «Слишком много думает», — пронеслось в голове Бакуго, когда он смотрел на омрачённое мыслями лицо под ним. Он буквально чувствовал, как в зелёной макушке скачут миллион импульсов.       Бакуго терпеть не мог напряжение, что создавал Изуку, когда начинал обрабатывать со скоростью света гигантское, растущее, как космос, количество информации.       Ему никогда не удавалось поспевать за ходом мыслей вечного двигателя в черепной коробке Деку. Когда-то он, конечно, пытался, но быстро понял, что это невозможно.       И зачем ему сейчас пытаться хоть отдалённо понять, что проносится там внутри, если снаружи его глазам представляется более интересная картина?       Мидория Изуку лежит под ним — весь растрёпанный, в помятом, сбившемся костюме, с заломленными над головой руками. Он отчаянно выгибается в пояснице, словно тянется к нему навстречу, желая свести расстояние между ними к минимуму.       Даже под плотными слоями одежды, под углами натянувшейся ткани и ворохом огромного пиджака и рубашки скрыть фигуру Деку было невозможно. Пиджак задирался вверх. Ткань рубашки послушно облепляла его торс, выделяя рельеф подтянутых мышц.       Костюм, что должен был прятать, — теперь делал ровно противоположное. Каждый вздох Деку превращался в настоящую пытку для того, кто находился над всем этим шедевром человечества.       Бакуго сильнее сжимает чужие запястья. Желание прикоснуться к такому Изуку горит внутри пожаром, что за секунду пожирает гектары его здравого смысла.       Вот бы стянуть пиджак, специально оголяя рукав, чтобы он больше никогда не смел надевать такой бесформенный ужас. Разорвать рубашку, да так — чтоб все пуговицы с визгом отскочили в разные стороны.       Титаническими усилиями он сдерживает этот животный порыв.       Только поднимает глаза выше. По открытым ключицам, подбородку, щекам, на одной из которых после всего всё равно остался ромбик из веснушек.       И всё — чтобы добраться до того, перед чем он никогда не мог устоять — мира в его глазах.       Они смотрят друг на друга. Стоит встретиться взглядами — и он переступает порог реальности. Внутренности прошибает дрожью, мир вокруг перестаёт существовать. Бакуго проваливается за край его радужки.       Он оказывается в этом мареве обжигающего песка. Солнце здесь всегда в зените. Оно безжалостно ко всему живому, кроме раба этого места. Тут танцы ураганов взметают песок к золотистой стерве в небе, и обжигающая пыль вытесняет кислород.       И где-то там, на краю — если долго идти и сжечь себе ноги, размазывая кровь по песку, спалить себе лёгкие, идти, глотая только горький пот с лица — можно дойти до конца его собственного ада и вступить в чужой рай.       Мягкая, нежная трава, что огладит израненное тело. Заплачет серебряной росой, жалея его, даже тогда, когда он топчет её ногами, уродует алой кровью. Тут зелёный луг, тут высокая, доходящая до колен, трава, что мягко направляет его вперёд.       «Ещё немного, совсем немного», — шепчет она, когда даже тут чужое солнце не жалеет его. Все усилия ради одного — чтобы дойти до центра, до огромного дуба, что с радостью примет его под свою крону, спасая, наконец, от всего на свете.       Ещё немного — и он почти зайдёт под манящую тень. Осталось совсем чуть-чуть.       В последний момент, когда остаётся всего один-единственный шаг, всё пропадает. Рушится, разбиваясь, как хрупкий фарфор, от голоса, что зовёт его в реальность. Бакуго хлопает глазами, не сразу замечая в полумраке лежащего под ним Изуку.       Он активирует причуду. Мелкие искры снова пляшут на ладони, освещая пространство. — Зачем ты мне звонил? — двигаются манящие губы. Кацуки следит за ними, не понимая, что они у него спрашивают. Звонил? Ему? Я звонил Деку?       Как ни странно, но в голове моментально появляется ответ.       Да, звонил. Очень хотел подрочить на голос задолбанного работой учителя.       Щёки обожгло стыдом, и Бакуго ракетой рванул ввысь. Алкоголь тут же ударил в голову: в глазах потемнело, мир опасно наклонился. Координация предательски подвела, нога зацепилась за штанину, и его мощно повело в сторону. Он неловко взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие.       Упасть ему не дали — Мидория инстинктивно подался вперёд, руками перехватив его за бёдра, удерживая Бакуго в вертикальном положении. — Каччан, ты пьян? — удивлённо спрашивает Изуку, насупив брови и глядя на него снизу вверх.       Бакуго чувствует, как его лицо сгорает от стыда — всё из-за Изуку, стоящего на коленях, крепко держащего его бёдра и находящегося в опасной близости от его паха. Там сейчас начнётся бурная деятельность. Внизу живота уже чувствуется блядское потягивание. — Деку, хватит липнуть! — он хлопает по рукам на бёдрах. Изуку тут же отпускает его и, не теряя времени, увеличивает расстояние между ними. Не дай бог сейчас у него джинсы натянутся в районе паха. Кацуки подорвёт себя собственноручно так, чтоб мозги по стенке растеклись.       Изуку отходит, что-то там бормоча себе под нос. Щелчок. Гостиную заливает яркий свет. Люстра на потолке загорается белым. Мир на секунду пропадает, и, только моргнув пару раз, глаза привыкают к яркому освещению.       Он смотрит на Деку — тот на него, а потом лицо меняется, когда, просканировав его взглядом, он уходит куда-то Бакуго за спину. Он уже примерно понимает причину приоткрытых в растерянности и непонимании губ.       Но, чего таить — сам ошарашенно кривится от увиденного, стоит ему обернуться. В темноте ночи, после смены или рано утром, когда солнце ещё не встало, квартира утопает в потёмках. Бакуго и не помнит, когда он в последний раз включал свет. Он появляется «дома» только по ночам, с одной целью — поспать. Всё остальное, начиная от завтраков и ужинов, стирки и починки костюма, мытья и разгребания нескончаемых отчётов, происходит там — в агентстве.       «Это моя квартира», — думает Бакуго, смотря на никогда не работающий — разве что первый год после покупки — телевизор. Их разделяет приличное расстояние, но даже так невозможно не заметить серую кромку пыли, покрывающую экран. У тумбочки телевизора стоит куча чёрных пакетов и башни бумаг. Одна из стопок «важных» документов, не выдержав, забилась в угол.       У дивана и журнального столика возвышалась гора непостиранных домашних вещей вперемешку с пакетами, пластиковыми контейнерами, грязными салфетками и прочим хламом. Возле панорамного окна громоздится перевёрнутый горшок с засохшим растением. Земля из него высыпалась прямо на ещё одну кучу мусорных мешков. Один из них порвался — содержимое вывалилось на ковёр, оставив тёмное, въевшееся пятно, которое Бакуго никогда бы не заметил в полумраке.       «Это полный пиздец!» — орёт внутренний голос.       И это только гостиная.       Стоит включить свет во всей квартире — глаза точно вылетят из орбит. Он ахает от того, какая он свинья.       И самое паршивое — он здесь не один. Изуку стоит сзади. Кацуки спиной чувствует, как он изучает комнату, а затем этот немой, полный шока вопрос утыкается ему прямо в лопатки.       Крутятся, наверное, шестерёнки в его голове. Вспоминает, что каждый раз, приходя к нему, Изуку всегда встречает вылизанная, сверкающая от чистоты квартира. Ну а как иначе? Бакуго ведь драит её каждый раз, как дожидающаяся своего мужчину из долгого плавания жена.       А сейчас всё по-другому — по-настоящему. Это дико, совершенно неправильно, но почему-то именно так и обстоят дела. — Качч… — начинает Изуку. — Проваливай, — резко, как выстрел пули, перебивает его Кацуки.       Он не хочет ничего слышать — хочет, чтобы Деку сзади просто исчез. Хочет обернуться и понять, что это была просто галлюцинация, его очередная выдумка, вызванная лишним бокальчиком алкоголя.       А настоящий Мидория Изуку спит, видя десятый сон, даже и не догадываясь, к чему одно его существование приводит другого человека, каким раем он являлся и каким адом стал. — У тебя что-то случилось?       Об этом кричит всё, но Деку почему-то всё равно спрашивает этот блядский вопрос. И даже не догадывается, что случился как раз он сам.       Кацуки отчётливо ощущает каждое сокращение мышц, когда садится на диван. Он старается не смотреть на груду мусора у ног. Глаза устремляются к панорамным окнам — на горящие огни никогда не спящего Токио. — Уходи, я и так заебался, — бросает он настолько тихо, чтобы скрыть предательскую дрожь в голосе. Пальцы рук нервно подрагивают. Внутри бушует песчаная буря.       Пока не стало поздно — он должен уйти.       Деку, видимо, понимает это. Бакуго слышит уходящие шаги. Покидая его квартиру, он щёлкает выключателем, погружая комнату в привычное для неё состояние — зыбкий полумрак.       Один.       Второй.       Третий.       Четвёртый шаг.       Тихий хлопок закрывающейся двери.       Изуку Мидория послушал его. Впервые в жизни сделал всё так, как сказал Бакуго, а не его работающий коллайдер. Просто развернулся и быстро покинул квартиру, прикрыв за собой дверь. Оставил его одного.       Он ушёл.       Больше ничего не сказал.       Так быстро сдался…       Бакуго Кацуки — лицемер. Самый настоящий лицемер, внутри которого всё друг другу противоречит. Особенно желания.       Поэтому он хочет броситься вдогонку к Деку. Попросить остаться, наврать, придумать любой предлог, ради которого он переступит порог его клетки снова.       Я сам его выгнал.       Он сидел, низко опустив голову и уперев локти в колени. Пальцы судорожно вцепились в светлые пряди.       Ничтожество! Какой же ты жалкий.       Половицы под ногами стали размываться. Слеза, подобно клинку, медленно катится по щеке, разрезая лицо до самого подбородка. Он не смахивает её — это бесполезно, это ведь только начало.       Он сжимает челюсти так сильно, что по лицу скачут желваки и катятся слёзы. Одна за другой, оставляя мокрые, сверкающие в лунном свете полосы на щеках.       Да, он плачет. Потому что, сука, любовь ужасна, а все почему-то кричат об обратном.       Люди, что несут такой бред, — либо никогда не любили, либо чувства у них всегда были взаимны. Везучие мрази. Такие и не сталкивались с тем, что чувства — это личное проклятье. Таким не приходилось рыдать за закрытыми дверями, в полном одиночестве, желая, чтобы всё это закончилось, а на следующий день делая вид, что всё нормально. Им и в голову не приходила мысль, что смерть — это единственный выход в их положении.       А он думал. Не один раз, не два и не три. Стоит выбиться из колеи, на секунду остановиться в гонке — и приходится заливать в себя алкоголь в тупой надежде, что, выпив больше, он просто отключится.       А если не получилось, то лежать, захлёбываясь в слезах, когда воздух маленькими крупицами попадает в тело и, кажется, вот ещё немного — он вовсе задохнётся. И пугает не это — пугает боль в груди, болезнь, от которой нет таблетки, нет лечения. Есть только ты и эта бездна внутри.       И так происходит каждый раз.       Его плечи содрогаются от мелкой, неконтролируемой дрожи. В потёмках стираются все очертания комнаты, превращаясь в одно сплошное тёмное пятно. Он вжимается в диван, чувствуя, как в груди всё разрывается на части. Каждый нерв прошибает ледяной ток. Он пока дышит, но знает: совсем скоро даже этот воздух станет для него недосягаемой роскошью.       Диван прогибается. Он никуда не ушёл. Вернувшись и не говоря ни слова, Изуку садится рядом, бряцая своими ключами с брелоком Всемогущего.       Но это рядом — только физически. А так между ними давно уже космос, что растёт каждую секунду. Расстояние уже давно не измерить в привычных километрах. Они уже почти чужие и просто играют в «друзей». — Ты эгоист. Ты вечно… л-лжёшь. А с… ней ты настоящий? — он произносит это с паузами, дрожащим голосом и с солью на языке. — С кем? — тихо спрашивает Изуку. — Со своей круглолицей! — кричит Бакуго, резко поворачивая своё жалкое, мокрое от слёз лицо к нему. Кацуки смотрит на него прямо в глаза. Он хочет знать ответ — есть ли хоть один человек, с кем Мидория Изуку искренний?       Пауза. — Ты… ты тоже ей врё… врёшь? — Он задыхался, грудь ходит ходуном, но остановиться он уже не может. — Т-тоже… го-говоришь… что счастлив быть учителем?!       Ещё пауза. — От… ответь м-мне! — орёт Бакуго, пока слёзы никак не перестают течь по лицу. Он смахивает их, чтобы не мешали смотреть в его глаза.       Изуку молчит, смотрит на него и не находит слов. Потом просто опускает взгляд на сжатые пальцы на ткани пиджака. — Да, — ответ он произнёс настолько тихо, что за своим рваным дыханием Бакуго не слышит. — Но, правда… мне нравится работать… — тут же, уже громче, поспешно продолжил Изуку, но, подняв на него взгляд, замолчал. — Как часто вы видитесь? — вскрикивает Бакуго, вскакивая на ноги. Он даже не пытается скрыть ревность и ненависть в голосе.       Сейчас, когда глубоко внутри песчаная буря, когда перед ним причина всех его слёз, бессонных ночей, отвращения и ненависти к себе, когда самообладание и контроль давно уже были потеряны и выжжены алкоголем — он не будет молчать.       Сейчас он выскажет всё. Оно копилось внутри уже очень долго. Молчанию пришёл конец. — Это сейчас к чему вообще? — кривится Изуку, тоже вставая с дивана. — Потому что мы встречаемся с тобой раз в месяц! — горько хмыкает, наотмашь хлопая себя по щеке в злой команде загнать прилив подступающих слёз обратно. — Часто ей звонишь? — голос срывается — он буквально задыхается от собственной злости.       Изуку ничего ему не отвечает. Стоит, сложив руки на груди, смотрит из-под нахмуренных бровей — тяжело, свысока. Так, будто Кацуки — нашкодивший ученик, сорвавший урок. — Не делай из себя учителя! — выплёвывает Кацуки. — В ролевые игры будешь играть со своей Очако.       Изуку заметно напрягся, стоило услышать её имя. Челюсти сжались до такой степени, что по щекам заходили желваки. Во мраке это выглядело пугающе. Маска вечного спокойствия треснула, и Бакуго заметил, каким тяжёлым и ледяным стал взгляд. Пропал тот добрый блеск зрачка. — Бакуго, замолчи, — Деку сказал это непривычно низким для него голосом, от которого веяло скрытой угрозой. «Ба…» «Баку.» «Бакуго?»       Вот так, значит, мы заговорили. Он кривит губы в усмешке, понимая, что у него получилось его задеть, увидеть за этой маской настоящие эмоции. — Значит, уже играли. Она хорошая ученица? — ликует Кацуки, видя, как вздувается вена на лбу Изуку, как он сжимает до побелевших костяшек кулаки. Стерпит? Нет. Защитит любимую.       Деку резко подался вперёд, наотмашь занося кулак. Левую щёку распирает от боли. Голова с хрустом отлетает вправо. На языке тут же появляется привкус железа. Бакуго испуганно провёл им по зубам. Вроде целы. Зажмурившись, он судорожно проморгал выступившие на глазах слёзы.       Он мог увернуться, мог поставить блок. Но не сделал абсолютно ничего для собственной защиты.       Кацуки тяжело выдохнул. Несколько раз открыл и закрыл рот, подвигал челюстью в одну сторону — потом в другую, и поднял на Изуку тяжёлый взгляд. — А вот я плохой, — он резко сокращает между ними расстояние. Рука хватает зелёные пряди и тянет голову на себя. Губы с обжигающим привкусом металла и недавних слёз впиваются в губы Деку.