Презумпция вины

      Дом Асано Мичико встретил их запахом старого дерева, сухих трав и одиночества — того особенного, въевшегося в стены запаха, который бывает только в жилищах людей, давно потерявших надежду. Внутри было темно, несмотря на утро, — плотные шторы на окнах были задёрнуты так плотно, что ни единая полоска серого дневного света не пробивалась внутрь. Только тусклая лампочка под потолком прихожей горела, отбрасывая жёлтый, болезненный свет на обшарпанные обои и вытертый ковёр, протёртый до основы в том месте, где десятилетиями ступали ноги хозяйки — туда-сюда, из кухни в гостиную, из гостиной к двери, к телефону, который так и не зазвонил с нужной вестью. Эйджиро переступил порог, и половицы отозвались знакомым, уже привычным скрипом — будто сама земля под ногами напоминала, что покоя здесь не будет. Он оглядел прихожую быстро, но цепко — адвокатская привычка, выработанная годами, заставляла его отмечать детали, которые могли бы рассказать о свидетеле больше, чем сам свидетель. Старые туфли у двери — женские, стоптанные, с треснувшей подошвой. Плащ на вешалке — выцветший, но аккуратно застёгнутый на все пуговицы, будто хозяйка всё ещё ждала повода выйти в свет. Связка ключей на крючке — три ключа, брелок в виде маленькой собачки, облупившийся от времени. Всё говорило о жизни, которая остановилась, но не закончилась, — о женщине, которая продолжала существовать, хотя смысл существования исчез двадцать лет назад. Бакуго шагнул следом, и дверь за ним закрылась с глухим, деревянным стуком, отрезав серое утро. Он не оглядывал прихожую — его внимание было сосредоточено на другом. На женщине, которая уже направилась вглубь дома, по узкому, тёмному коридору, ведя их за собой. Её шаги были медленными, шаркающими, но уверенными — она знала каждый сантиметр этого дома, каждый скрипучий половик, каждый выступ на стене, за который можно придержаться. Годы одиночества научили её ходить в темноте. Гостиная, куда она их привела, была маленькой и заставленной, как и прихожая, но здесь беспорядок был другого рода. Не запустение, а застывшая жизнь. Диван с продавленными подушками, накрытый вязаным пледом — жёлтым, с выцветшими фиолетовыми цветами по краям, — стоял у стены, и на его подлокотнике лежала раскрытая книга, заложенная старой фотографией вместо закладки. Журнальный столик был завален газетами — пожелтевшими, с заголовками двадцатилетней давности, — и Эйджиро, пробежав по ним взглядом, заметил, что все они были об одном: об исчезновении Асано Юки. Женщина собирала всё, что писали о её дочери. Двадцать лет собирала. Но главное было на стене. Фотографии. Десятки, может, сотни фотографий. Они закрывали почти всю стену напротив дивана — от пола до потолка, — и от этого комната казалась алтарём, храмом, посвящённым одной-единственной жизни. Асано Юки смотрела на них с каждой фотографии: ребёнком, смеющимся и показывающим выпавший передний зуб, школьницей в форме, серьёзной и сосредоточенной, подростком на пляже, щурящейся от солнца, девушкой в том самом светлом платье, в котором она была в последний вечер. Эйджиро задержал взгляд на этой фотографии дольше, чем на других. Он видел её в деле Айзавы — чёрно-белую ксерокопию, вклеенную в папку. Здесь она была в цвете, и от этого казалась ещё более живой, ещё более настоящей. Юки улыбалась, но в её улыбке была какая-то тень — может, тревога, может, предчувствие. Или это ему только казалось, потому что он знал, что случилось потом. Бакуго остановился рядом с ним, и несколько секунд они стояли молча, разглядывая стену. Эйджиро не смотрел на Бакуго, но чувствовал, как воздух вокруг него стал холоднее, плотнее. Он знал это состояние — Бакуго переключался в рабочий режим, отбрасывая всё лишнее, концентрируясь только на цели. Сейчас он был не бывшим любовником, не человеком с тяжёлым прошлым, не тем, кто семь лет не спал нормально. Он был прокурором. Опасным, цепким, беспощадным. И это было правильно. Сейчас это было нужно. Асано Мичико опустилась на край дивана, сложила руки на коленях — сухие, тонкие, с набухшими венами и обручальным кольцом, которое болталось на исхудавшем пальце. Она не предложила им чаю, не спросила, кто они и откуда, — просто сидела и ждала, глядя на них своими тёмными, бездонными глазами, в которых застыла печаль двадцатилетней давности. Эйджиро сел в кресло напротив — старое, с высокой спинкой, обтянутое потрескавшейся коричневой кожей, — и подался вперёд, упёршись локтями в колени. Он знал, как говорить с такими свидетелями. Не давить. Не торопить. Дать им время привыкнуть к твоему присутствию. — Асано-сан, — начал он, и его голос прозвучал мягко, почти интимно в тишине этой комнаты, — мы работали с судьёй Айзавой. Он оставил нам дело вашей дочери. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, если вы позволите. Женщина перевела взгляд с Эйджиро на Бакуго и обратно. Её глаза задержались на красном галстуке, на строгом костюме, на лице Эйджиро — и что-то в её взгляде изменилось. Может быть, она увидела в нём того самого человека, которого ждала двадцать лет. Может быть, просто устала ждать и была готова говорить с кем угодно. Может быть — и это было вероятнее всего, — она поняла, что эти двое не из полиции. Что они пришли не по приказу, а по собственной воле. Что им можно доверять. — Спрашивайте, — сказала она тихо, и её голос был похож на шорох сухих листьев. — Я расскажу всё, что помню. Эйджиро бросил быстрый взгляд на Бакуго. Тот стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым. Но Эйджиро знал этот взгляд — внимательный, сосредоточенный, ничего не упускающий. Бакуго готов был слушать. И Эйджиро начал. Разговор длился почти два часа. Мичико говорила медленно, сбивчиво, иногда надолго замолкая, чтобы справиться с дрожью в голосе, вытереть глаза краем рукава, сделать глоток воды из мутного стакана, стоявшего на журнальном столике. Эйджиро не перебивал. Он привык слушать свидетелей — в суде это было его главным оружием, — но сейчас он не анализировал, не искал противоречий, не выстраивал линию защиты. Он просто слушал. Потому что эта женщина двадцать лет молчала, и её рассказ был не показанием, а исповедью. Юки была её единственным ребёнком. Поздним, долгожданным, вымоленным у всех богов, в которых она верила. Её муж, Асано Хироши, был человеком сложным — холодным, властным, полностью поглощённым бизнесом. Он строил свою сеть отелей с нуля, пробивался наверх зубами и локтями, и нежность не входила в список его достоинств. Но Юки он, казалось, любил. По-своему — скупо, через подарки и редкие выходные, проведённые вместе, — но любил. По крайней мере, так думала Мичико. — Он говорил: «Юки — моя единственная слабость», — сказала она, и её голос дрогнул. — Я верила. Я думала, что он защитит её от всего. В тот вечер — вечер её дня рождения — Хироши устроил вечеринку в их загородном поместье у озера Серых Вод. Гости были важные: бизнесмены, местные политики, люди с деньгами и связями. Мичико не хотела ехать — у неё болела голова, она предлагала перенести праздник в городской дом, — но Хироши настоял. Сказал, что это важно для бизнеса. Что он хочет представить Юки «нужным людям». Мичико не понимала, зачем представлять дочь деловым партнёрам, но привыкла не спорить с мужем. Юки в тот вечер сияла. Новое платье, светлое, летящее, которое они выбирали вместе. Причёска, которую они делали перед зеркалом, смеясь над непослушными прядями. Тонкая цепочка с кулоном в виде капли — подарок отца, который он вручил ей утром, сухо поцеловав в лоб. Она была счастлива. Танцевала, смеялась, болтала с гостями. А потом вышла на террасу — подышать воздухом, — и больше не вернулась. — Я заметила не сразу, — голос Мичико стал глуше, тише. — Прошёл час. Может, больше. Я подумала, что она просто гуляет у озера — она любила озеро по вечерам. Но когда стемнело, я начала беспокоиться. Пошла искать. Терраса была пуста. Берег был пуст. Только её туфелька лежала у воды. Эйджиро слушал, и в его голове складывалась картина — нечёткая, как старая фотография, но уже различимая. Вечеринка. Важные гости. Девушка, которая вышла подышать воздухом и случайно увидела то, чего не должна была видеть. Или услышала. И исчезла. — Что сделал ваш муж? — спросил Бакуго. Его голос прозвучал резковато, но без обычной грубости — он спрашивал, не допрашивал. Мичико подняла на него глаза, и в них мелькнула старая, застарелая горечь. — Он сказал, чтобы я не поднимала шума. Сказал, что вызовет охрану. Что не нужно привлекать внимание. Что гости не должны знать. — Она горько усмехнулась. — Гости. Его драгоценные гости. Эйджиро подался вперёд. — Полиция приехала сразу? — Через несколько часов. Хироши звонил сам. Я слышала его голос из кабинета — он говорил с кем-то, кого называл «Кобаяши-сан». Он был спокоен. Слишком спокоен. Я стояла в коридоре, прижимала туфельку Юки к груди, а он говорил о чём-то спокойным, деловым тоном, будто заказывал доставку ужина. Имя Кобаяши повисло в воздухе. Эйджиро переглянулся с Бакуго. Это имя было в заметках Айзавы — лейтенант полиции западного округа, который вёл первичное расследование, а через два месяца после закрытия дела перевёлся в другой округ. Они планировали поговорить с ним завтра. Теперь этот разговор становился ещё более важным. — Что было дальше? — спросил Эйджиро. — В следующие дни? Вы заметили что-то необычное? Мичико опустила глаза. Смотрела на свои руки, на обручальное кольцо, на старческие пятна на коже. Молчала долго, очень долго, и в тишине было слышно только тиканье старых часов на стене да шуршание дождя за окном. — Хироши изменился, — сказала она наконец. — В ту же ночь. Он был спокоен. Слишком спокоен. Я рыдала, звонила в больницы, хотела сама идти на озеро с фонарём, а он сидел в кабинете и говорил по телефону. О бизнесе. О каких-то поставках. Будто ничего не случилось. А через три дня сказал мне, чтобы я прекратила истерику. Сказал, что Юки не вернуть, что нужно жить дальше. Что он не хочет, чтобы это дело ворошили. — «Дело»? — переспросил Бакуго. — Он так и сказал — «дело»? — Да. — Мичико сжала пальцы в замок, и костяшки побелели. — Наша дочь стала «делом». Эйджиро почувствовал, как внутри похолодело. Он видел такие случаи в своей практике — слишком много раз. Родственники, которые знают больше, чем говорят. Свидетели, которые молчат из страха. Отцы, которые почему-то не хотят, чтобы преступление было раскрыто. — Асано-сан, — его голос стал ещё мягче, — вы думаете, ваш муж знал, что случилось с Юки? Она подняла голову. Посмотрела ему прямо в глаза. И в этом взгляде было столько боли, что Эйджиро физически ощутил её — как удар под дых. — Я не знаю, — сказала она. — Я двадцать лет задаю себе этот вопрос. И не могу найти ответ. Иногда мне кажется, что да. Что он знал. Что он, может быть, даже... — она не договорила, но слова повисли в воздухе, невысказанные, но понятные. — А иногда мне кажется, что он просто был сломлен. Что он не мог смотреть на меня, потому что я напоминала ему о ней. Что он сам умирал внутри — просто не показывал. Она замолчала. Потом добавила — тихо, будто разговаривая сама с собой: — Он умер шесть лет назад. Сердце. Быстро. Я сидела у его постели, держала его за руку, и он вдруг открыл глаза и сказал: «Мичико, я не хотел». И всё. Больше ничего. Я не знаю, о чём он говорил. В комнате повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно потрогать. Даже дождь за окном, кажется, затих на мгновение, прислушиваясь. Эйджиро не нарушал молчания — он знал, что иногда тишина говорит больше, чем слова. Бакуго тоже молчал, но его молчание было другим — заряженным, напряжённым, как сжатая пружина. Эйджиро знал, что он прокручивает в голове услышанное, раскладывает факты по полочкам, ищет связи. Через несколько минут Эйджиро задал следующий вопрос. О гостях, которые были на вечеринке. Мичико смогла вспомнить не всех — прошло двадцать лет, и память с годами становится похожей на старое зеркало: тусклой, в трещинах, искажающей детали. Но несколько имён она назвала. Ямамото Кендзи — это имя она произнесла с явным усилием, будто оно обжигало ей губы. Важный человек, сказала она, старый знакомый мужа. Она не знала, чем он занимается, но чувствовала исходящую от него опасность — так чувствуют холод, даже не касаясь льда. Ещё один гость — Огава-сан, депутат местного собрания, толстый, потный, много пил и громко смеялся. И ещё несколько имён, которые Эйджиро записал в блокнот — старый, кожаный, с потрёпанными уголками, который он носил с собой всегда. — Горничная, — сказал Бакуго, когда Мичико закончила перечислять гостей. — Вы говорили о горничной. Та, что уволилась на следующее утро. Мичико кивнула. — Накамура Юми. Она работала у нас несколько месяцев. Хорошая женщина, тихая, исполнительная. В то утро она пришла рано, как обычно, но через час попросила расчёт. Сказала, что ей нужно срочно уехать — семейные обстоятельства. Я была слишком разбита, чтобы спорить. Хироши дал ей денег — я видела, как он передавал ей конверт. Она ушла и больше никогда не появлялась. — Вы знаете, куда она уехала? — спросил Эйджиро. — Нет. Кажется, у неё была сестра где-то на юге. Но я не уверена. Я не интересовалась. Эйджиро сделал пометку в блокноте: «Накамура Юми. Горничная. Конверт от Хироши. Сестра на юге». Ещё одна ниточка, за которую можно потянуть. Ещё один свидетель, который исчез, но, возможно, не умер. Если Айзава нашёл других свидетелей, может быть, можно найти и её. Он задал ещё несколько вопросов — о звонке, который Мичико получила через неделю после исчезновения дочери. Мужской голос сказал: «Ваша дочь мертва. Не ищите, будет хуже». Она рассказала об этом полиции, но в деле звонок не фигурировал. Его просто не записали. Эйджиро отметил и это. Когда они вышли из дома Мичико, серое утро уже сменилось серым днём — такой же тусклый свет, такая же морось, такое же низкое небо. Дождь возобновился, мелкий, настойчивый, барабанящий по капоту машины и по плечам, пока они шли от двери к автомобилю. Бакуго, как обычно, не обращал на дождь внимания — шагал, засунув руки в карманы пальто, глядя прямо перед собой. Эйджиро раскрыл зонт, но тот сразу же вывернулся под порывом ветра, и пришлось сложить его, смирившись с мокрыми плечами. В машине Бакуго не заводил двигатель сразу. Сидел, глядя в лобовое стекло, на размытый дождём пейзаж, и молчал. Эйджиро ждал. Он знал, что Бакуго сейчас перерабатывает услышанное, и когда он будет готов, он заговорит. — Кобаяши, — сказал Бакуго наконец, и его голос был сухим, деловым, без единой эмоции. — Нужно ехать к нему. Сегодня. — Я подготовлю вопросы. — Хорошо. Больше они не говорили до самого дома. Каждый думал о своём, и это молчание было рабочим, правильным, не требующим никаких лишних слов. Эйджиро смотрел в окно на проплывающий мимо унылый осенний пейзаж — мокрые поля, голые деревья, туман, поднимающийся от воды, — и прокручивал в голове услышанное. Имя Ямамото. Конверт, переданный горничной. Звонок с угрозой. Слова умирающего мужа. Всё это складывалось в картину, которая пока была размытой, но с каждым новым фактом становилась всё чётче. Дома они сразу прошли в кабинет. Бакуго включил лампу на столе — ту самую, с прожжённым абажуром, — и достал папку, в которой были собраны показания свидетелей из дела Айзавы. Он пролистывал страницы быстрыми, резкими движениями, выискивая нужное имя. Эйджиро стоял у окна, глядя на серое озеро, и ждал. — Нашёл, — сказал Бакуго через несколько минут. — Кобаяши Дайсуке. Лейтенант полиции западного округа. Вёл первичное расследование. Через два месяца после закрытия дела перевёлся в другой округ. Через пять лет уволился. Сейчас на пенсии. Он бросил папку на стол, и Эйджиро подошёл, взял её, пробежался глазами по странице. Айзава не просто знал о Кобаяши — он собрал на него небольшое досье. Фотография — мужчина средних лет, с непримечательным лицом, аккуратно прилизанными волосами и водянистыми глазами, в которых не было ничего. Адрес. Пара коротких пометок внизу: «Разговаривал с Хироши наедине. Содержание беседы неизвестно. После закрытия дела получил повышение. Возможно, знал о фальсификации». И ещё одна пометка, сделанная другим цветом, — красным: «Не допрошен. Отказался от встречи». Айзава пытался поговорить с Кобаяши, но тот не пошёл на контакт. Двадцать лет назад не пошёл. Пойдёт ли сейчас? — Нужно ехать завтра утром, — сказал Эйджиро. — Если он на пенсии, то, скорее всего, дома. Утреннее время — хорошее, чтобы застать врасплох. Бакуго кивнул. — У тебя есть час на подготовку вопросов. Потом выезжаем. Остаток дня прошёл в работе. Эйджиро сел за стол напротив Бакуго, открыл свой блокнот и начал составлять список вопросов для Кобаяши — чётких, конкретных, не оставляющих пространства для манёвра. Он знал, что бывшие полицейские, которые участвовали в сокрытии преступления, редко говорят добровольно. Придётся давить. Придётся искать слабые места. Придётся быть жёстким. Рядом с ним Бакуго разбирал другие бумаги — старые газетные вырезки, банковские отчёты, расшифровки телефонных звонков, — и иногда бросал короткие, отрывистые фразы, указывая на ту или иную деталь, которую Эйджиро упустил. Так они работали часами — двое профессионалов, каждый в своей стихии, объединённые общей целью. Ничего личного. Только дело. Вечером Эйджиро снова готовил ужин — макароны с тушёнкой из старых запасов Айзавы, — и Бакуго снова ел молча, не глядя на тарелку, погружённый в свои мысли. После ужина он не остался сидеть за столом, как вчера, а сразу ушёл в кабинет, захватив с собой чашку кофе. Эйджиро смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то сжимается в груди — не тоска, не обида, а скорее холодное, деловое уважение. Бакуго был хорош в своей работе. Всегда был хорош. И сейчас, когда они работали вместе, это становилось очевидным как никогда. Ночь прошла без снов. Эйджиро лёг поздно, предварительно просмотрев все вопросы для Кобаяши и добавив несколько новых, которые пришли ему в голову уже в постели. Он не думал о прошлом, не вспоминал академию — слишком устал, слишком вымотан за день. Просто закрыл глаза и провалился в темноту, как камень падает в воду. Утро началось рано. Бакуго уже был на кухне, когда Эйджиро спустился, — одетый, с мокрыми после душа волосами, со свежей чашкой кофе в руке. Он выглядел собранным, сосредоточенным, готовым к бою. Его поза, его движения, его взгляд — всё говорило о том, что сегодня он не просто прокурор на пенсии, расследующий забытое дело. Сегодня он охотник. — Кофе на столе. Выезжаем через пятнадцать минут. Эйджиро кивнул, взял чашку, сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим — именно таким, как нужно. Дорога до пригорода, где жил Кобаяши Дайсуке, заняла около часа. Они ехали через серые, мокрые поля, мимо редких ферм, мимо заброшенных складов, которые стояли у дороги, как памятники ушедшей эпохе. Бакуго вёл машину молча, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. Эйджиро сидел рядом, перечитывая список вопросов в блокноте, и репетировал в уме возможные сценарии разговора. Кобаяши может отказаться говорить. Может попытаться выгнать их. Может врать. А может — и этот вариант Эйджиро считал самым опасным, — может рассказать правду, которая им не понравится. Дом Кобаяши стоял на краю посёлка — аккуратный, но запущенный, с заросшим садом и облупившейся краской на ставнях. Крыша местами прохудилась, и кто-то — видимо, сам хозяин, — залатал дыры кусками жести, которые теперь ржавели и выделялись на фоне старой черепицы, как заплатки на старой одежде. Калитка висела на одной петле и издала долгий, жалобный скрип, когда Бакуго толкнул её. Они прошли по дорожке, мощенной битым камнем, — между плитами пробивалась трава, мокрая и пожухлая, — и остановились у двери. Бакуго постучал — громко, требовательно, три удара. За дверью послышались шаги — тяжёлые, медленные, — потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на ширину цепочки. В щели показалось лицо — мужчина лет шестидесяти с лишним, с глубокими залысинами и седыми усами, которые давно не видели ножниц. Глаза, мутные, с красными прожилками, смотрели на гостей без интереса, как смотрят на случайных прохожих, отнимающих время. — Кобаяши Дайсуке? — спросил Бакуго. — Допустим. А вы кто? Бакуго достал удостоверение, раскрыл его, показал. Эйджиро сделал то же самое с адвокатской лицензией. — Прокурор Бакуго. Адвокат Киришима. У нас есть несколько вопросов. Это касается старого дела — исчезновение Асано Юки. Двадцать лет назад вы вели это расследование. Лицо Кобаяши не изменилось — ни единый мускул не дрогнул. Но дверь он закрыл. Не захлопнул, а закрыл, чтобы снять цепочку. Потом открыл снова, шире, и отступил вглубь дома, жестом приглашая войти. — Проходите. Только быстро. У меня мало времени. Внутри пахло пылью, табачным дымом и чем-то кисловатым — может, старым потом, может, застоявшимся пивом. Дом был запущенным, как и его хозяин. В гостиной, куда он их провёл, царил хаос: пустые бутылки на журнальном столике, забитая окурками пепельница, старый телевизор, показывающий какой-то утренний сериал без звука. На стенах — никаких фотографий, только выцветшие обои и тёмные прямоугольники там, где когда-то что-то висело. Кобаяши сел в кресло — продавленное, с потёртыми подлокотниками, — жестом указал на диван. Бакуго и Эйджиро сели. Бакуго не стал тратить время на предисловия. Он положил на стол копию старого полицейского отчёта — того самого, который Айзава нашёл в архивах, — и ткнул пальцем в строчку с подписью Кобаяши. — Двадцать лет назад вы закрыли дело Асано Юки как несчастный случай. Но есть свидетели, которые слышали крик с террасы. Есть горничная, которая видела, как выносили свёрток к лодочному сараю. Есть охранник, которому заплатили за молчание. Почему эти показания не попали в дело? Кобаяши посмотрел на отчёт так, будто это была ядовитая змея. Его губы сжались в тонкую линию, а пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Это было двадцать лет назад. Я уже ничего не помню. — Неправда, — спокойно возразил Эйджиро, и его голос прозвучал контрастом резкости Бакуго — мягко, но с той сталью, которую он научился вкладывать в свой тон за годы в суде. — Вы помните всё. Такие дела не забываются. Особенно когда на совести — жизнь девятнадцатилетней девушки. Кобаяши дёрнулся, будто от удара. Отвёл взгляд, уставился в стену, и его лицо исказила гримаса — не злости, а какой-то глубокой, застарелой муки. — Вы не понимаете, — сказал он тихо. — Вы не понимаете, что тогда было. Какие люди стояли за этим. Мне приказали закрыть дело, и я закрыл. Если бы я отказался, меня бы уволили — это в лучшем случае. В худшем — я бы уже давно лежал в земле, как те свидетели, которых вы упомянули. — Кто приказал? — Бакуго подался вперёд, и в его голосе зазвенел металл. — Назовите имя. Кобаяши молчал. Дышал тяжело, с присвистом, и смотрел куда-то в угол, где паук плёл паутину между лампой и потолком. Эйджиро видел, как он борется с собой, — многолетняя привычка молчать боролась с желанием сбросить наконец этот груз. — Я не могу, — выдавил он наконец. — У меня семья. Была. Дочь, внуки. Я не могу рисковать. — Вашей дочери столько же, сколько было бы Юки, — сказал Эйджиро тихо. — Если бы она дожила. Это был удар ниже пояса. Эйджиро знал это и всё равно ударил. Потому что иногда только такие удары пробивают броню, которую люди строят годами. Кобаяши вздрогнул, и его глаза — впервые за весь разговор — наполнились чем-то живым. Болью. Настоящей, незамутнённой болью. — Ямамото, — сказал он почти беззвучно. — Ямамото отдал приказ. Через моего начальника. Мне не сказали почему. Просто сказали: закрой дело. И я закрыл. Бакуго и Эйджиро переглянулись. Имя Ямамото повторялось снова и снова — в заметках Айзавы, в рассказе Тодороки, в показаниях Мичико. Криминальный авторитет старой школы. Контрабанда через озеро. Связи в полиции и суде. Часть картины вставала на место. Но не вся. — Что именно произошло в тот вечер? — спросил Эйджиро. — Вы знаете, что случилось с Юки? Кобаяши покачал головой. — Нет. Клянусь, не знаю. Мне просто сказали, что девушка мертва и что дело нужно закрыть как можно быстрее. Я не спрашивал. Меньше знаешь — дольше живёшь. Но я слышал разговоры. В участке шептались, что она увидела что-то на вечеринке — сделку, разговор, — и её убрали. Кто именно убрал — не знаю. Может, люди Ямамото. Может, сам Хироши. — Хироши? — переспросил Бакуго. — Вы думаете, отец мог быть замешан? Кобаяши горько усмехнулся. — Я думаю, что человек, который способен закрыть глаза на убийство собственной дочери ради бизнеса, способен на что угодно. Вы разговаривали с его женой? Она рассказала, как он вёл себя после исчезновения? Вот то-то же. Я не знаю, виновен ли он. Но то, что он знал больше, чем говорил, — это точно. Разговор продолжился. Эйджиро задавал вопросы — те, что были в блокноте, и новые, которые рождались по ходу беседы. Кобаяши отвечал неохотно, но отвечал — видимо, груз двадцатилетнего молчания стал слишком тяжёлым. Он назвал имя своего начальника — человека, который передал приказ от Ямамото. Подтвердил, что горничная Накамура Юми получила деньги и исчезла. Рассказал, что следователь, который пытался возобновить дело через пять лет после закрытия, был уволен по надуманному обвинению и уехал из города. Вся система, от полицейского участка до суда, была пронизана связями Ямамото, и любое расследование, которое могло вывести на него, душилось на корню. Когда они вышли из дома Кобаяши, дождь наконец прекратился. Небо оставалось серым, но в тучах появились просветы — бледные, размытые, но настоящие. Эйджиро остановился на крыльце, вдохнул холодный, влажный воздух и почувствовал странное облегчение. Дело сдвинулось с мёртвой точки. У них появились имена. Связи. Мотивы. Впервые за эти дни расследование ощущалось не как блуждание в темноте, а как дорога — пусть трудная, пусть опасная, но дорога, ведущая к цели. — Ямамото, — сказал Бакуго, доставая сигарету. — Если это он, нам нужны доказательства. Твёрдые. Такие, чтобы даже его связи не помогли. — У нас есть Кобаяши, — ответил Эйджиро. — Он может дать показания. — Он может. Если не передумает. Если не испугается. Если до него не доберутся раньше. Эйджиро кивнул. Он понимал риски. Кобаяши был ценным свидетелем, но и самым уязвимым. Если Ямамото узнает, что они копают под него, — а он, скорее всего, уже знал, — старый лейтенант может стать следующей жертвой. Нужно было действовать быстро. — Тодороки, — сказал он. — Нужно связаться с ним. Его отец был знаком с Ямамото. У него могут быть документы. Или информация, которую он не рассказал в прошлый раз. Бакуго затянулся, выпустил дым. — Я позвоню ему. Встретимся сегодня вечером. Встреча с Тодороки состоялась в том же баре, что и в прошлый раз, — маленьком, полупустом заведении на окраине города, где не спрашивали имён и не запоминали лиц. Тодороки пришёл, как и прежде, в штатском — тёмный свитер, кепка, низко надвинутая на лоб, — и вид у него был ещё более уставшим, чем в прошлый раз. Тени под гетерохромными глазами стали глубже, а движения — более резкими, нервными. Он скользнул в кабинку напротив Бакуго и Эйджиро, положил на стол тонкую папку и заговорил без предисловий. — Я навёл справки о Ямамото. Это хуже, чем я думал. Он контролировал контрабанду через озеро в девяностые и нулевые — оружие, наркотики, всё, что можно перевезти на катере. У него была сеть осведомителей в полиции, суде и даже в прокуратуре. Мой отец знал о нём. Знал и молчал. Не из корысти — из страха. Ямамото был опасен. Он и сейчас опасен, хотя уже много лет не занимается делами лично. Его люди всё ещё в системе. Эйджиро взял папку, открыл. Внутри были ксерокопии старых документов — банковские выписки, распечатки телефонных звонков, какие-то отчёты. Он быстро пролистал их, пока не наткнулся на то, что заставило его остановиться. Банковский перевод. Крупная сумма. Отправитель — компания Асано Хироши. Получатель — подставная фирма, зарегистрированная на одного из людей Ямамото. Дата — за три месяца до исчезновения Юки. — Они вели дела, — сказал Тодороки, заметив, на чём задержался Эйджиро. — Хироши платил Ямамото за «крышу». Или за что-то большее. Мои источники говорят, что в тот вечер, когда исчезла Юки, в поместье была не просто вечеринка. Это была встреча. Сделка. Юки могла её увидеть. — Или услышать, — добавил Бакуго, беря папку из рук Эйджиро и изучая её. — Или просто оказаться не в том месте не в то время. Неважно. Важно, что её убрали, чтобы она не заговорила. — Кто именно убрал? — спросил Эйджиро. Тодороки поморщился. — Этого я не знаю. У Ямамото были исполнители. Возможно, кто-то из них ещё жив. Возможно, кто-то сидит за другие преступления и может заговорить в обмен на смягчение приговора. Но для этого нужно знать, кого искать. Они проговорили ещё час. Тодороки передал им копии документов — тех, что были в папке, — и пообещал навести справки о горничной, Накамуре Юми. Если она жива, если у неё действительно есть сестра на юге, можно попытаться найти её и убедить дать показания. Это был ещё один шанс. Ещё одна ниточка. Когда они вернулись в дом у озера, уже стемнело. Озеро лежало чёрное, неподвижное, и только редкие отблески луны, пробивающейся сквозь тучи, дрожали на его поверхности. Эйджиро прошёл на кухню, включил чайник, приготовил две чашки чая — одну себе, другую для Бакуго, который сразу ушёл в кабинет. Он поставил чашку на край стола, рядом с бумагами, и Бакуго кивнул, не поднимая головы. Это был их ритуал — молчаливый, деловой, лишённый какой-либо теплоты, но работающий. Эйджиро сел в своё кресло и открыл блокнот на чистой странице. Наверху он написал: «Ямамото Кендзи» — и начал выстраивать схему связей. Имена, даты, банковские переводы, показания свидетелей. Линии тянулись от одного факта к другому, пересекались, расходились. В центре паутины сидел он — старый криминальный авторитет, который двадцать лет назад приказал закрыть дело и думал, что оно никогда не всплывёт. Ошибся. — Завтра нужно ехать в поместье, — сказал Бакуго, не поднимая головы от бумаг. — На место преступления. Айзава писал, что там должны быть улики, которые полиция не нашла. Или не захотела найти. — Поместье до сих пор принадлежит семье? — спросил Эйджиро. — По документам — да. После смерти Хироши оно перешло к Мичико, но она там не живёт. Слишком много воспоминаний. Дом стоит пустой. — Значит, можно осмотреть его без помех. — Если нас не опередят. Эйджиро отложил блокнот и посмотрел на Бакуго. Тот сидел, склонившись над бумагами, и свет лампы падал на его лицо — уставшее, с тенями под глазами, но сосредоточенное, живое. Он выглядел как человек, у которого есть цель. Как охотник, взявший след. И Эйджиро вдруг подумал, что, возможно, это расследование — не только способ исполнить последнюю волю Айзавы. Возможно, для Бакуго это ещё и способ искупить что-то. Что — Эйджиро не знал и не спрашивал. — Я подготовлю запрос в полицейский архив, — сказал он, вставая. — Нужно поднять все старые отчёты по участку, где работал Кобаяши. Возможно, там есть что-то, что пропустил Айзава. Бакуго кивнул. — Я займусь Ямамото. У Тодороки должны быть ещё контакты. Нужно найти его нынешнее окружение. Тех, кто ещё жив. Они работали до глубокой ночи. Молча. Сосредоточенно. Каждый над своей частью задачи. И это было правильно — так, как должно было быть всегда. Два профессионала, объединённые общим делом, без примеси личного, без отвлечений на прошлое, которое всё равно никуда не денешь, но которое можно было отложить на потом. Когда Эйджиро наконец поднялся в спальню, часы на стене показывали начало второго. Он разделся, лёг в холодную постель и закрыл глаза. Спал он без снов — слишком устал, чтобы видеть сны. А утром ему предстояло новое дело. Новые вопросы. Новые ответы. И где-то там, впереди, маячила разгадка.