Наложник

В нижних галереях дворца, где воздух был пропитан запахом специй и жареного мяса, а тени были длиннее и гуще, жизнь текла по своим законам. Здесь, вдали от глаз Повелителя, каждое его движение разбиралось на части, обрастая домыслами. Старая служанка Зела, чьи руки помнили ещё деда Каддариана, методично перебирала рис, не поднимая глаз. Рядом две молодые девушки, чьей обязанностью было следить за чистотой курильниц, испуганно шептались, то и дело оглядываясь на лестницу, ведущую в покои правителя. — Видано ли дело, — шепнула одна, помоложе, — вчера на совете старый визирь Хешт распинался о ценах на шёлк, а Повелитель... он будто и не слышал его. Положил голову этому своему Лэну на плечо и закрыл глаза. Прямо при всех! — И не просто положил, — подхватила вторая, округлив глаза, — он перебирал его пальцы, целовал ладонь, словно в зале никого и не было. Хешт аж поперхнулся, замолчал на полуслове, а Каддариан только бровью повёл. Мол, продолжай, если смелый, а мне недосуг. Зела сухо кашлянула. — Отравил он его, — буркнула она. — Не ядом, так чарами. Видели вы Лэна этого вблизи? Смотрит сквозь тебя, будто ты не человек, а столб соляной. Ни слова лишнего, ни улыбки. Гордец. Даже когда Повелитель его при всех ласкает, он сидит ровно, только глаза туманятся. Тёмная лошадка, помяните моё слово. — А Аина-то, бедняжка, — вздохнула младшая, — вчера видела её у колодцев. Руки красные, опухшие, ногти переломаны. Ещё недавно она этими руками лишь цветы перебирала да вино Правителю подносила, а теперь!.. Сказала мне, что этот Лэн — скорпион ядовитый. Мол, нашептал он что-то Каддариану, и тот её, свою любимицу, в прачечные сослал. За что? За то, что гранатом угостить хотела! Каддариан всегда был суров, но чтобы так несправедливо... — Справедливость во дворце — гость редкий, — Зела отставила миску. — Раньше Повелитель брал, что хотел, и забывал. А теперь он к этому прикипел, как пустынный путник к последнему глотку воды. И это пугает. Тот, кто любит слишком сильно, становится слабым. А слабый правитель — это кровь на наших улицах. — Да разве он слабый? — возразила вторая девушка. — Говорят, он Халму руку отсёк одним махом, даже не поморщился. — Ради него и отсёк, — отрезала старуха. — В том-то и беда. Раньше он убивал ради закона или власти. Теперь — ради него. Служанки замолчали, услышав наверху звон колокольчика. Они разошлись по своим делам, унося с собой этот страх и непонимание. Для них Лэн был не измученным юношей, обретшим покой, а опасным призраком, который украл их привычного господина и заменил его кем-то, чьи поступки больше не поддавались логике рабов.