Наложник

Кад метался по тесной камере, насколько позволяла длина цепи. Каждый звук снаружи — далёкий смех, стук упавшего предмета, случайный окрик — заставлял его вздрагивать. Время превратилось в густую, вязкую смолу. Казалось, что прошла целая вечность. В голове Када роились страшные картины: Лэн, разоблачённый и избитый; Лэн, отданный на потеху пьяным разбойникам; Лэн, с перерезанным горлом, брошенный на съедение шакалам. Привычная уверенность правителя сменилась ослепляющим страхом за того, кого он больше всего боялся потерять. Он ненавидел свою нынешнюю беспомощность, ненавидел кандалы на запястьях, которые не давали ему разнести эту тюрьму. Когда в коридоре наконец послышались шаги, Кад замер, вглядываясь в полумрак. Сначала показался Лэн. Он был бледен и взволнован. За ним шёл охранник, который, открыв замок, жестом велел Лэну заходить. Затем запер дверь и отправился обратно. Кад рванул навстречу, прижал Лэна к себе, уткнувшись лбом в его шею. Тот не сопротивлялся — сам вцепился в плечи Када, дрожа. — Ты цел? — хрипло спросил Кад, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо юноши. — Да, — кивнул Лэн, чуть улыбнувшись. — Всё получилось. Скоро они сядут ужинать, и тогда… Они замолчали, прислушиваясь к звукам в логове. Сначала затихли грубые песни, затем послышался грохот упавшего тела, звон обронённой чашки. Постепенно лагерь погрузился в неестественную тишину, нарушаемую лишь тяжёлым, неровным храпом разбойников, спящих дурманным сном. Лэн опустился у решётки, вытаскивая острый скол кремня и длинный гвоздь, который ему удалось стащить на кухне. Пальцы дрожали, но он упорно сражался с замком. Наконец, раздался заветный щелчок. Дверь со скрипом поддалась.