Наложник

Кад упёрся ногами в стену, дождался, пока очередной храп достигнет своего пика, и рванул кандалы с такой силой, что жилы на шее вздулись. Кольцо, вбитое в сырую скалу, не выдержало — камень треснул, и цепь со звоном упала на пол. Они выскользнули из камеры, стараясь двигаться осторожно и быстро. Им нужно было добраться до конюшни, миновав главный зал, где на столах и под столами вповалку лежали люди главаря. Беглецы уже почти достигли выхода, когда из тени поднялась массивная фигура. Это был один из охранников — тот самый, что страдал лихорадкой. Из-за болезни и боли в желудке он не притронулся к похлёбке, лишь бесконечно пил воду. Его глаза горели нездоровым блеском, а в руке был зажат тяжёлый тесак. Он не закричал — болезнь лишила его сил, но он узнал их. Охранник двинулся наперерез, преграждая путь к свободе. Кад, всё ещё со скованными руками, закрыл Лэна собой, готовясь принять удар на кандалы. — Уйди с дороги, если хочешь жить, — выдохнул Кад, и в его голосе, даже сейчас, в лохмотьях и грязи, прозвучала мощь великого правителя. Стражник заколебался всего на секунду, но этого хватило. Лэн, понимая, что Кад скован, метнулся из-за его спины. Он не стал бить, а толкнул тяжёлую жаровню, стоявшую рядом, прямо под ноги больному. Угли рассыпались, и стражник, вскрикнув от неожиданности и боли, потерял равновесие. — Бежим! — Лэн схватил Када за руку, и они бросились к лошадям, пока в лагере не проснулся кто-то ещё.