Секрет Ким Сынмина

Глава 4. Ещё два дня Минхо восстанавливался. Он спал в ванной — в тёплой воде, свернувшись кольцами, как и положено змее после линьки. Иногда Сынмин слышал, как он плещется, иногда — как тихо вздыхает во сне. Но дверь ванной теперь была открыта. Минхо больше не прятался. Он просто... был. Где-то рядом. Не трогал, не требовал, не приставал. К Сынмину не прикасался — и слава Богу. Тело и так ныло. Первые два дня после той бесконечной ночи Сынмин едва мог ходить. Больничный на работе он взял без колебаний: наврал что-то про острое отравление, и прораб, услышав его сорванный, хриплый голос, поверил сразу. Так что Сынмин просто лежал в постели, читал книгу, спал, ел доставку и ждал, пока тело перестанет чувствовать себя отбивной. К третьему дню стало легче. Боль ушла, осталась только тупая тяжесть внизу живота и странное, ноющее ощущение где-то глубоко внутри. Сынмин старался не думать об этом. Просто жил. Просто ждал. Но сегодня что-то изменилось. Весь день Минхо ходил за ним по пятам. Как щенок. Как хвостик. Как приклеенный. Сынмин встал с кровати — Минхо встал следом. Сынмин пошёл на кухню — Минхо пошёл за ним. Сынмин открыл холодильник — Минхо стоял за спиной и дышал в затылок. Сынмин резко обернулся — Минхо сделал вид, что просто проходил мимо. Сынмин стоял у плиты, помешивая суп. Прохладные руки обвили его талию. Минхо прижался грудью к его спине, положил подбородок на плечо и затих. Просто стоял и обнимал. — Что ты делаешь? — спросил Сынмин, не оборачиваясь. — Ничего, — ответил Минхо. — Тогда отойди. — Не хочу. Сынмин вздохнул и продолжил мешать суп. Спорить было бесполезно — он уже понял это за недолгую, но очень насыщенную историю их знакомства. Позже, когда он лежал на диване с книгой, Минхо лёг рядом. Без спроса. Просто подошёл, отодвинул его ноги, устроился сбоку и положил голову на грудь. Одна рука легла на живот. Сынмин опустил книгу. — Что с тобой сегодня? Минхо не ответил сразу. Его прохладная ладонь гладила живот Сынмина круговыми движениями — осторожно, почти благоговейно. А потом он сказал: — Я чувствую тепло. — Что? — Тепло. Внутри тебя. Оно появилось сегодня утром. Сначала слабое, едва заметное. А к вечеру — сильнее. Я чувствую его даже на расстоянии. Но когда я рядом, когда я касаюсь тебя... — он замолчал, подбирая слова. — Это как солнце. Как горячий источник. Как... жизнь. Сынмин замер. Книга выпала из рук, но он не заметил. — И что это значит? — спросил он тихо, хотя уже знал ответ. Минхо поднял голову и посмотрел на него. В его тёмных глазах плескалось что-то новое — не голод, не холод, не любопытство. Благоговение. И страх. — В тебе растёт яйцо, — сказал он. — И, возможно, не одно. Сынмин раскрыл глаза шире и с ужасом посмотрел на Минхо. — В смысле — несколько?! Минхо чуть отстранился, но руку с живота не убрал. — Я чувствую два источника тепла, — произнёс он медленно, будто сам не верил своим ощущениям. — Один сильнее, другой слабее. Возможно, это два яйца. Возможно, одно — основное, а второе — запасное. Так бывает у наги. Редко, но бывает. — Запасное?! — Сынмин сел на диване, сбрасывая его руку. — Что значит «запасное»? Ты говорил — одно яйцо! Ты говорил — кладка из одного! Ты, чёрт возьми, ничего не говорил про несколько! — Я не знал, — признался Минхо. — Я думал, будет одно. Но твоё тело... оно оказалось плодороднее, чем я ожидал. Может, дело в яде. Может, в количестве семени. Может, в том, что мы делали это слишком часто. Я не знаю, Сынмин-а. Я чувствую только результат: два источника тепла. Два яйца. Возможно, больше. Пока сложно сказать точно. Сынмин смотрел на него с открытым ртом. Его рука машинально легла на живот — под которым, оказывается, росло не одно, а два яйца. Два. Два змеёныша. Или змеёныш и запасной. Или кто знает что ещё. — Я убью тебя, — произнёс он медленно, без выражения. — Я серьёзно. Я встану с этого дивана, дойду до кухни, возьму нож и убью тебя. — Это будет нелогично, — заметил Минхо. — Если ты убьёшь меня, кто будет заботиться о тебе и о яйцах? — ЯЙЦАХ! Множественное число! Ты слышишь себя?! — Слышу. И понимаю твоё негодование. — Негодование?! — Сынмин задохнулся от возмущения. — У меня не «негодование», у меня истерика! Паническая атака! Я, мужчина, двадцать четыре года, архитектор, отец пятилетней дочери, ношу в себе два змеиных яйца! Два! — Тише, — Минхо потянулся к нему, кладя прохладные ладони на плечи. — Тише. Дыши. Я понимаю, это неожиданно. Но это не катастрофа. Два яйца — это хорошо. Это значит, что наш род будет крепче. Что у нашего ребёнка будет брат или сестра. Что... — Наш род?! — Сынмин сбросил его руки. — Я не твой род! Я человек! Случайный прохожий, который полил тебя водой в парке! Я не собирался становиться... инкубатором для выводка! Минхо замолчал. Его лицо стало спокойным, почти бесстрастным. Но в глазах мелькнула тень — та самая, которую Сынмин уже видел однажды, когда змей просил не заходить в ванную. Уязвимость. — Ты не инкубатор, — сказал он тихо. — Ты мой носитель. Единственный за триста лет. Я не выбирал тебя случайно. Я выбрал тебя, потому что ты — ты. И я не хочу, чтобы ты страдал. Но я не могу изменить то, что уже растёт внутри тебя. Я могу только быть рядом. Заботиться. Помогать. Он протянул руку и снова положил ладонь на живот Сынмина — на этот раз не настаивая, а спрашивая разрешения. — Прости, — сказал он. — Я должен был предупредить, что такое возможно. Но я сам не знал. Твоё тело уникально. Я никогда не встречал такого... плодородного носителя. Сынмин закрыл глаза и медленно, очень медленно выдохнул. Потом открыл глаза и посмотрел на свою руку, лежащую поверх прохладной ладони Минхо. На свой округлившийся живот. На этого невозможного змея, который сидел перед ним с виноватым видом и говорил «прости». Сынмин откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Минхо осторожно лёг рядом, снова кладя голову ему на грудь и руку на живот. — Они тёплые, — прошептал он. — Наши яйца. Я чувствую их. Два маленьких солнца. Сынмин не ответил. Он просто лежал и думал о том, как сказать Соне, что у неё будут братья. Или сёстры. Его жизнь официально стала самой странной в истории человечества. --- Через два дня Сынмин должен был поехать за дочерью. Мысль об этом вызывала у него одновременно радость и тревогу. С одной стороны, он безумно скучал по Соне — по её звонкому смеху, по дурацким вопросам, по маленьким ладошкам, которые вечно лезли куда не надо. С другой стороны, он понятия не имел, как объяснить ей, почему у папы вдруг вырос живот, а дядя Минхо стал вести себя как приклеенный. Сейчас он лежал в спальне, распластавшись по всей кровати. Руки раскинуты в стороны, ноги — в разные углы, голова — на половине подушки, которая каким-то чудом ещё не упала на пол. Одеяло скомкано в ногах. Футболка задралась, открывая округлившийся, всё ещё тугой живот. Он не спал — просто лежал и смотрел в потолок, думая о том, как его жизнь докатилась до такого. Ещё месяц назад он был обычным отцом-одиночкой с работой, ипотекой и редкими свиданиями. Теперь он — носитель двух змеиных яиц, живущий с бессмертным наги, который спит в ванной и обнимает его при каждой возможности. Из ванной послышался плеск, потом шаги — босые, бесшумные, узнаваемые. Дверь спальни открылась, и вошёл Минхо. Мокрый после очередного сна в воде. Голый по пояс — только низко сидящие домашние штаны на бёдрах. Белые волосы, мокрые и тяжёлые, рассыпались по плечам и спине, спускались ниже лопаток, почти до пояса. Они блестели в свете ночника, как жидкий жемчуг, и капли воды срывались с кончиков на пол. Сынмин открыл глаза и лениво скосил взгляд в его сторону. — Тебе разве удобно с такой длиной ходить? — спросил он. Минхо приподнял бровь. Его рука машинально потянулась к волосам, коснулась мокрых прядей. — О чём ты? Сынмин приподнялся на локтях, разглядывая его. Волосы были действительно длинными — ниже плеч, почти до середины спины. Когда Минхо двигался, они струились за ним, как плащ, как водопад, как что-то неестественно красивое и раздражающее одновременно. — Никогда не видел у мужчин таких патлей до жопы, — сказал он, чуть скривившись. — Тебе надо подстричься. Минхо нахмурился. Его пальцы всё ещё перебирали мокрые пряди, будто защищая их. — Зачем? — Потому что ты выглядишь как... — Сынмин запнулся, подбирая слово. — Как эльф. Как принцесса. Как девушка из рекламы шампуня. Люди на улице оборачиваются. Сона уже сказала, что у тебя волосы как у принцессы. Ты хочешь, чтобы все думали, что я привёл в дом какую-то фэнтези-девицу? Минхо чуть склонил голову набок, обдумывая его слова. — Мне нравится моя длина, — сказал он наконец. — Я носил её триста лет. — Ты триста лет жил в лесу, где никто не видел твоих волос, кроме зайцев и мышей с нагулянным жиром. Теперь ты живёшь в городе. Среди людей. И тебе нужно выглядеть как человек. Нормальный человек. С нормальной стрижкой. — Ты хочешь отрезать мои волосы? — Я хочу, чтобы ты не привлекал лишнего внимания. У нас и так проблем хватает — я ношу яйца, ты спишь в ванной, моя дочь думает, что ты просто странный дядя с красивыми глазами. Если ты ещё и будешь ходить с этими патлами до задницы... — Они не до задницы, — перебил Минхо. — Они до середины спины. — Это одно и то же! — Нет. Задница ниже. Сынмин застонал и упал обратно на подушку. Спорить с этим существом было невозможно. Минхо воспринимал всё буквально, а его логика работала по каким-то древним, змеиным законам, которые Сынмин не понимал. — Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Не до задницы. До середины спины. Но это всё равно слишком длинно для парня. Для человека. Кроме Рапунцель. — Кто такая Рапунцель? — Принцесса из сказки. У неё были длинные волосы, она сбрасывала их из башни, и принц по ним забирался. Минхо задумался на секунду. — Принц забирался по волосам? — Да. — Это непрактично. Волосы не выдержат вес взрослого человека. Они бы порвались. — О Боже, — Сынмин закрыл лицо ладонями. — Ты невыносим. Минхо подошёл ближе и сел на край кровати. Его мокрые волосы упали на плечи, несколько прядей коснулись руки Сынмина. Сынмин открыл глаза и посмотрел на него. — Я подумал, — сказал он, не меняя позы. — Мы поедем в парикмахерскую. Минхо приподнял бровь. — Куда? — В парикмахерскую. Это такое место, где люди стригут волосы. Там работает специально обученный человек, который делает это лучше, чем я с кухонными ножницами. — Но.. — Сона возвращается через два дня, а ты выглядишь как ходячий флаг фэнтези-фестиваля. Белые волосы до задницы, глаза со зрачками-щёлочками — она рано или поздно начнёт задавать вопросы, на которые я не смогу ответить. А если она расскажет в садике, что у папы живёт дядя со змеиными глазами, к нам придёт опека. Или полиция. Или журналисты. Ты этого хочешь? Минхо нахмурился. Он не знал, что такое опека и кто такие журналисты, но тон Сынмина был достаточно убедительным. — Глаза я изменить не могу, — сказал он. — Это часть моей природы. Даже в человеческой форме зрачки остаются вертикальными. — Поэтому мы купим линзы. — Что такое линзы? — Это такие маленькие пластиковые кружочки, которые люди надевают на глаза, чтобы изменить их цвет. Или чтобы лучше видеть. В твоём случае — чтобы скрыть вертикальные зрачки. Есть специальные, закрывающие весь зрачок. Они сделают твои глаза похожими на человеческие. — Они будут мешать? — Сначала — да. Но ты привыкнешь. Люди носят линзы годами. Это безопасно. — Ты тоже носишь? — Нет, у меня нормальное зрение и нормальные глаза. Человеческие. Минхо долго молчал. Его тёмные глаза смотрели на Сынмина — изучающе, но без обиды. Потом он медленно кивнул. — Хорошо. Я согласен. Парикмахерская и линзы. — Правда? — Сынмин приподнялся на локтях. — Ты не будешь спорить? — Я хочу, чтобы тебе было спокойно. Если для этого нужно отрезать волосы и надеть пластик на глаза — я сделаю это. Сынмин смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается странное, тёплое чувство. Он подавил его, отвёл взгляд и упал обратно на подушку. --- Сынмин купил линзы в первой же оптике по дороге. Карие — самые обычные, максимально незаметные, под цвет его собственных глаз. Он выбрал их специально: если Минхо будет смотреть на людей карими глазами, а не чёрными с вертикальными зрачками, он перестанет выглядеть как ходячий сверхъестественный феномен. Продавщица долго расспрашивала, какие именно нужны, для кого, есть ли рецепт от врача. Сынмин соврал, что для себя, что рецепт забыл дома, но диоптрии помнит. Она покосилась на него с подозрением, но линзы продала. Теперь они сидели в спальне. Минхо на краю кровати, Сынмин напротив — на корточках, с открытым блистером в одной руке и крошечной линзой на кончике пальца другой. Линза блестела в свете лампы, как капля воды. — Всё, сиди ровно, — скомандовал Сынмин. — Я уже надевал линзы. Бывшей девушке. У неё было плохое зрение. Сейчас я аккуратно... Он поднёс палец к глазу Минхо. Змей дернулся назад, как от удара током. — Ты что делаешь?! — возмутился Сынмин. — Оно мокрое! — Минхо смотрел на линзу с таким выражением, будто это был как минимум ядовитый скорпион. — И оно будет у меня в глазу! — Это линза. Она и должна быть мокрой. И да, она будет у тебя в глазу. Именно в этом её смысл. — Мне это не нравится. — Мне тоже многое не нравится. Например, то, что ты вчера опять спал в ванной и залил весь пол. Но я же терплю. Минхо прищурился, всё ещё косясь на линзу. — Это другое. — Ничего не другое. Открой глаза и не двигайся. Сынмин снова потянулся к нему. Линза почти коснулась роговицы, но Минхо опять дернулся — на этот раз всем телом, отпрянув назад и чуть не свалившись с кровати. — А ну прекрати! — рявкнул Сынмин, хватая его за плечо свободной рукой. — Или останешься без глаза! Я серьёзно! Если ты продолжишь дёргаться, я попаду не туда, и будет больно. Очень больно. Ты этого хочешь? Минхо замер. Его вертикальные зрачки расширились — то ли от страха, то ли от удивления, что на него повысили голос. Он выглядел как напуганный кот, которого пытаются посадить в переноску: спина прямая, плечи напряжены, глаза огромные. — Ты кричишь, — сказал он тихо. — Потому что ты дёргаешься! Как маленький ребёнок! Ты бессмертный наги, ты пережил триста лет, ты можешь исцелять ядом, но боишься маленькой пластиковой линзы?! — Она инородная! — возразил Минхо. — Моё тело не любит инородное. Оно отторгает. — Твоё тело отторгает линзы, но приняло два члена одновременно? Серьёзно? Минхо открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Его щёки — впервые за всё время — чуть порозовели. Он отвёл взгляд и пробормотал: — Это другое. — Всё, закрыли тему. Сиди смирно. Я считаю до трёх. Раз... Минхо сглотнул, но не шевельнулся. — Два... Он зажмурился. — Три. Сынмин быстро, отработанным движением приподнял верхнее веко Минхо большим пальцем, оттянул нижнее указательным и аккуратно, одним точным движением поместил линзу на роговицу. Минхо вздрогнул, но не дернулся. Линза встала на место с тихим, влажным звуком. — Готово, — выдохнул Сынмин. — Один глаз есть. Минхо поморгался. Его левый глаз теперь был карим — тёплым, глубоким, совершенно человеческим. Правый всё ещё оставался чёрным с вертикальным зрачком, и от этого контраста Сынмину стало немного не по себе. — Как ощущения? — спросил он. — Странно, — признался Минхо. — Всё немного размыто по краям. И глаз как будто... влажный. Но не больно. — Это нормально. Со временем привыкнешь. А теперь — второй глаз. Сиди так же смирно. — Я попробую. Второй глаз прошёл легче. Минхо всё ещё напрягался, всё ещё цеплялся пальцами за край матраса, но больше не дёргался. Через минуту обе линзы были на месте, и Сынмин отстранился, чтобы оценить результат. Перед ним сидел человек. Обычный человек. Карие глаза с круглыми зрачками смотрели на него с лёгким прищуром — Минхо всё ещё привыкал к новым ощущениям, часто моргал, но в остальном выглядел... нормально. Тёплый, человеческий взгляд совершенно преобразил его лицо: хищная острота смягчилась, вертикальные зрачки исчезли, и даже бледная кожа теперь казалась не потусторонней, а просто светлой. — Получилось, — сказал Сынмин, и сам удивился облегчению в своём голосе. — Ты выглядишь как человек. Минхо поднял руку и осторожно коснулся своего века, будто проверяя, всё ли на месте. Потом посмотрел на Сынмина — теперь уже карими, тёплыми, совершенно обычными глазами. — Твои глаза, — сказал он тихо. — У меня теперь твой цвет. — Ну да. Карие. Самые распространённые. Никто не обратит внимания. — Мне нравится, — Минхо чуть улыбнулся. — Как будто я стал немного другим. Сынмин отвёл взгляд, чувствуя, как предательски теплеют щёки. — Не придумывай. Просто линзы. Пошли, теперь в парикмахерскую. У нас ещё волосы не стрижены. Минхо кивнул и поднялся с кровати. Теперь, с карими глазами, он действительно выглядел почти нормально. Почти. Оставалась ещё одна проблема — белые волосы до середины спины, которые развевались за ним как шлейф. Но это Сынмин планировал исправить в ближайший час. --- Волосы подстричь было куда труднее, чем надеть линзы. Сынмин думал, что самое сложное позади — что после битвы с линзами, после уговоров «не дёргайся, а то останешься без глаза» и после того, как Минхо наконец перестал моргать и начал смотреть на мир новыми, карими, человеческими глазами, всё пойдёт как по маслу. Он ошибался. Глубоко, катастрофически ошибался. Самое сложное только начиналось, и называлось оно — парикмахерская. Они выбрали небольшой салон в соседнем квартале, подальше от дома, чтобы не сталкиваться со знакомыми. Обычная парикмахерская на первом этаже жилого дома: стеклянная витрина, выцветшая вывеска с названием «Локон», внутри — три кресла, зеркала во всю стену, запах лака для волос и сладковатых шампуней. Администраторша — полная женщина лет пятидесяти с ярко-рыжими кудрями — встретила их на входе и тут же уставилась на Минхо. Сначала на его белые, струящиеся до пояса волосы. Потом на бледное лицо. — Вы... подстричься? — спросила администраторша, всё ещё разглядывая Минхо. Сынмин шагнул вперёд, заслоняя змея собой. — Да. Мой друг хочет сменить имидж. Укоротить волосы. Сделать современную мужскую стрижку. Что-нибудь нормальное. — Нормальное? — переспросила женщина, переводя взгляд на белоснежную гриву. — Такие волосы... Вы уверены? Это же просто роскошь. Может, только кончики подровнять? — Нормальное, — твёрдо повторил Сынмин. — Чтобы он выглядел как человек. Как обычный парень. Администраторша ещё раз окинула взглядом странную пару — хмурого коротко стриженного парня и беловолосого красавца с неестественно тёмными глазами, — пожала плечами и проводила их к свободному креслу. Минхо сел в кресло так, будто это был электрический стул. Его плечи напряглись, спина выпрямилась до хруста, пальцы вцепились в подлокотники. Он смотрел в зеркало перед собой расширенными, испуганными глазами — и одновременно с интересом разглядывал всё вокруг. Фены, сушившие чью-то голову в дальнем углу. Ножницы, блестевшие на столике. Расчёски, зажимы, флаконы с разноцветными жидкостями. Всё это было для него в новинку — неизведанный, загадочный, пугающий мир человеческих ритуалов. К креслу подошла мастер — молодая девушка с коротким розовым ёжиком на голове и татуировкой на запястье. Она улыбнулась Минхо профессиональной, дежурной улыбкой, но когда разглядела его волосы, улыбка стала искренней — так улыбается художник, увидевший идеальный холст. — Ого, — выдохнула она, касаясь белых прядей. — Это ваш натуральный цвет? Никогда такого не видела. Потрясающе. И длина... Вы, наверное, долго отращивали? — Триста лет, — честно ответил Минхо. Девушка рассмеялась, думая, что он шутит. Сынмин, стоявший у соседнего кресла, закатил глаза. — Он шутит, — сказал он. — Просто давно не стригся. Сынмин попросил обычную корейскую стрижку. Никаких экспериментов, никакой «современной моды», никаких выбритых висков или асимметричных чёлок до подбородка. Просто короткие волосы и чуть-чуть чёлки — аккуратной, косой, спадающей на лоб. Такой, какую носят тысячи парней в Сеуле, в Пусане, в любом другом городе, где люди не хотят привлекать к себе лишнего внимания. Классика. Сдержанность. Нормальность. Мастер — та же рыжеволосая женщина, что встречала их на входе, — понимающе кивнула. Она всё ещё бросала восхищённые взгляды на белоснежную гриву Минхо, но спорить не стала. Клиент платит — клиент заказывает музыку. Она усадила змея в кресло, накинула чёрную накидку, завязала на шее, взяла расчёску и ножницы. Минхо сидел смирно — напряжённый, но послушный. Он уже понял, что бояться нечего: мастер двигалась уверенно, спокойно, без резких движений. Только когда первая длинная прядь упала на накидку, он чуть вздрогнул и проводил её взглядом — но быстро взял себя в руки и замер снова, как статуя. Сынмин сел на кожаный диван у стены — потёртый, скрипучий, но удобный. Рядом лежала стопка старых журналов мод трёхлетней давности, на столике стояла искусственная орхидея в горшке, а из динамиков лилась тихая, ненавязчивая музыка. Он достал телефон и начал листать ленту новостей, потом мессенджеры, потом рабочую почту — просто чтобы чем-то занять руки. Время шло. Ножницы щёлкали, расчёска скользила по волосам, фен гудел, когда женщина сушила подстриженные пряди. Сынмин листал ленту, не вчитываясь. Его мысли были далеко — завтра приедет Сона, и всё снова изменится. Ему нужно будет подготовить дом: убрать из ванной остатки змеиной кожи (он надеялся, что их больше нет), проверить, не завалялась ли где-нибудь чешуя, купить продукты. И ещё — решить, как скрывать от неё растущий живот, который теперь уже не получалось списать на последствия отравления. — Готово! — объявила женщина, снимая накидку с плеч Минхо и встряхивая её. — Смотрите, какой красавец получился. Сынмин поднял голову от телефона. И замер. Минхо сидел в кресле — уже без накидки, в своей чёрной футболке — и смотрел на него. На него смотрел человек. Обычный парень. Короткие волосы лежали аккуратно, мягко, естественно обрамляя лицо. Удлинённая макушка, плавно сходящая на нет к затылку. Косая чёлка — тонкая, воздушная, падающая на лоб ровно настолько, чтобы смягчить резкие линии бровей. Виски не выбриты, а просто коротко подстрижены, открывая уши и линию скул. Белый цвет волос, который раньше казался чем-то потусторонним, теперь выглядел просто... необычно. Как будто он покрасился. Как будто он был моделью или айдолом, а не древним змеем, пережившим триста лет одиночества. Минхо был великолепен. Красивый. Очень красивый. Сынмин понимал это и раньше — умом, отстранённо, как понимают красоту хищного зверя или заката над горами. Но сейчас, в этом кресле, с этой стрижкой, с этими карими линзами, которые делали его взгляд тёплым и человеческим, — сейчас он был красивым по-другому. Ближе. Реальнее. Так, что у Сынмина перехватило дыхание. Он смотрел на Минхо, а Минхо смотрел на него — и ждал. В его глазах была тревога пополам с надеждой. Как у ребёнка, который показал родителю рисунок и ждёт, похвалят его или скажут «переделывай». — Ну, — сказал Минхо тихо, чуть склонив голову набок — привычный, змеиный жест, который теперь, с короткими волосами, выглядел иначе, — как я выгляжу? Сынмин открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Слова застряли где-то в горле. — Нормально, — выдавил он наконец, и его голос прозвучал хрипло. — Просто нормально? — Минхо чуть нахмурился, всё ещё глядя на него с ожиданием. Сынмин отвёл взгляд, уставился в телефон — но экран был чёрным, и он понял, что забыл, что там листал. — Ладно, — сказал он, не поднимая головы. — Очень нормально. Даже... красиво. Доволен? — Да, — ответил Минхо, и в его голосе была улыбка. — Теперь доволен. Женщина-мастер, убирая ножницы и расчёску, бросила на них косой взгляд и понимающе хмыкнула. Она видела многое за годы работы — и пары, которые приходят вместе, и друзей, которые советуют друг другу стрижки, и матерей с детьми. Но эту пару она запомнит надолго: коротко стриженный парень с уставшим лицом и беловолосый красавец, который смотрел на своего спутника так, будто тот был единственным человеком на земле. Сынмин расплатился, оставил чаевые и поспешно вышел из салона. Минхо — следом, бесшумный, как всегда. На улице их встретил тёплый летний ветер. Он пах бензином, пылью и цветущими липами — обычный городской запах, к которому Сынмин давно привык, но который Минхо, кажется, всё ещё пробовал на вкус каждый раз, когда они выходили из дома. Минхо поднял руку и коснулся своей новой чёлки — легко, удивлённо. Кончики пальцев скользнули по коротким белым прядям, которые теперь едва доставали до бровей. Он провёл ладонью по затылку — туда, где ещё час назад струилась грива до середины спины, а теперь была короткая, почти колючая длина. Его брови чуть сдвинулись, губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не находил слов. — Очень непривычно, — произнёс он наконец. Его голос звучал тихо, задумчиво, почти растерянно. — Последний раз у меня были такие волосы в детстве. Очень давно. Сынмин остановился. Обернулся. Минхо стоял посреди тротуара, всё ещё трогая свой затылок, и смотрел куда-то вдаль — поверх крыш, поверх проводов, поверх всего этого города, который был для него чужим. — В детстве? — переспросил Сынмин. — Сколько тебе было? Минхо опустил руку. Его карие линзы блеснули в свете уличного фонаря. — Лет десять? Может, двенадцать. По человеческим меркам. У наги детство длится дольше. Я был совсем маленьким. Мой отец тогда впервые подстриг меня — сказал, что длинные волосы мешают охотиться. Что они цепляются за ветки и выдают меня добыче. Он отрезал их своим кинжалом. Грубо. Неровно. Он замолчал, всё ещё глядя вдаль. Потом перевёл взгляд на Сынмина — спокойный, но в глубине карих глаз пряталось что-то древнее, глубокое, как вода в старом колодце. — Это было двести девяносто лет назад, — добавил он. — Мой отец умер через пять лет. С тех пор я не стригся. Сначала — потому что некому было стричь. Потом — потому что не хотел забывать его. Волосы хранили память. Сынмин стоял посреди тротуара, и люди обходили его слева и справа, как камень в реке. Он смотрел на Минхо — на его новую, аккуратную стрижку, на короткие пряди, которые сейчас трепал ветер, на лицо, которое без длинных волос стало моложе и уязвимее, — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. — Ты никогда мне этого не рассказывал, — сказал он тихо. — Ты не спрашивал, — ответил Минхо просто. — Почему ты согласился? — Что? — Подстричься. Если эти волосы были для тебя... памятью. Почему ты согласился их отрезать? Минхо чуть склонил голову набок — тот самый жест, который Сынмин уже знал наизусть. — Потому что ты попросил, — сказал он. — И потому что память не в волосах. Она здесь. Он прижал прохладную ладонь к своей груди — туда, где у людей бьётся сердце. — Мой отец не умер бы снова, если бы я подстригся. Он жив во мне. Он — часть меня. А волосы... Волосы просто росли. Они не хранили память. Они просто напоминали мне, что я один. Что меня некому стричь. Что я триста лет жил в лесу и никому не был нужен. Они подошли к машине. Старый серебристый седан стоял у обочины, припаркованный кривовато — Сынмин торопился, когда они приехали, и не стал выравнивать. Теперь он замедлил шаг, достал ключи из кармана, но не нажал на кнопку. Просто стоял у водительской двери и смотрел на своё отражение в тонированном стекле. В голове крутились слова Минхо. «Последний раз у меня были такие волосы в детстве. Мой отец подстриг меня. Он умер через пять лет. С тех пор я не стригся. Волосы хранили память». Сынмин сжал ключи в ладони так, что зубцы впились в кожу. Он уже пожалел, что заставил его подстричься. Не просто пожалел — чувствовал себя так, будто совершил что-то непоправимое. Что-то, чего нельзя исправить. Минхо согласился. Минхо сам сказал, что память не в волосах. Но Сынмин знал: одно дело — сказать, другое — чувствовать. Он отнял у змея не просто длину. Он отнял у него триста лет. Часть его прошлого. Часть его самого. Минхо стоял с другой стороны машины и ждал. Он не торопил, не спрашивал, почему они не садятся. Просто стоял и смотрел на Сынмина — спокойно, терпеливо, как умеют только змеи. Его новая чёлка падала на глаза, и он машинально убирал её за ухо — жест, которого у него не было раньше, потому что раньше волосы были слишком длинными, чтобы падать на глаза. — Ты жалеешь, — сказал Минхо. Не вопрос. Утверждение. Сынмин не ответил. Он смотрел на ключи в своей руке. — Я чувствую, — продолжил Минхо. — От тебя пахнет... виной. И грустью. Ты думаешь о моих волосах. — Ты и это чувствуешь? — глухо спросил Сынмин. — Я чувствую всё, что касается тебя. Ты мой носитель. Твои эмоции для меня — как запах. Я не могу их не замечать. Сынмин поднял голову и посмотрел на него поверх крыши машины. Минхо стоял, опираясь ладонями на металл, и смотрел в ответ — спокойно, без упрёка. — Я не должен был заставлять тебя, — сказал Сынмин. — Ты триста лет носил эти волосы. Они были частью тебя. А я просто... взял и отрезал. Потому что мне так было удобнее. Потому что я боялся, что на нас будут смотреть. Что Сона начнёт спрашивать. Что кто-то догадается. Я думал только о себе. Минхо медленно обошёл машину и встал рядом с ним — так близко, что Сынмин чувствовал прохладу, исходящую от его тела. — Ты думал не о себе, — сказал он тихо. — Ты думал о нас. Обо мне, о Соне, о нашем будущем. Ты хотел защитить нас. Разве это плохо? — Я отнял у тебя память. — Ты не отнял память. Ты дал мне новую. Сынмин поднял на него взгляд. Минхо чуть улыбнулся — той самой, редкой, мягкой улыбкой, которую Сынмин видел всего несколько раз. — Теперь, когда я касаюсь своих волос, — продолжил Минхо, проводя ладонью по коротким прядям, — я буду вспоминать не отца. Я буду вспоминать тебя. Как ты держал меня за плечо, чтобы я не дёргался. Как ты выбрал эту стрижку, потому что она «нормальная». Как ты покраснел, когда сказал, что я красивый. Это теперь моя память. И она никуда не денется. Сынмин стоял молча. В горле стоял ком. Он ненавидел это чувство — когда слова застревают, а глаза начинает щипать. Он не плакал с тех пор, как умерла его девушка. Он думал, что разучился. Но сейчас, глядя на этого невозможного змея, который триста лет носил волосы в память об отце, а теперь согласился их отрезать ради него, — он чувствовал, как что-то внутри трескается. — Ты невыносим, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Минхо. — Я серьёзно. Ты говоришь такие вещи, от которых у нормальных людей сердце останавливается. — У тебя не остановилось. Я слышу — оно бьётся. Очень громко. Сынмин резко отвернулся и нажал на кнопку. Машина пиликнула, фары мигнули. Он открыл дверь, сел за руль, вставил ключ в зажигание. Минхо сел на пассажирское сиденье — теперь уже без напоминаний, сам пристегнулся, — и они поехали домой. Всю дорогу Сынмин молчал. Минхо тоже. Но его рука лежала на подлокотнике между сиденьями, и Сынмин, не глядя, накрыл её своей — всего на секунду. Просто чтобы почувствовать прохладу. Просто чтобы сказать без слов то, что не мог сказать вслух. Минхо улыбнулся и не убрал руку до самого дома. --- Вечером следующего дня Сынмин привёз дочь домой. Машина затормозила у знакомого подъезда, и не успел он заглушить двигатель, как Сона уже отстегнула ремень безопасности, схватила своего плюшевого зайца и выскочила на тротуар. — Не так быстро! — крикнул Сынмин, вылезая следом. — Подожди меня! Но Сона уже неслась к подъезду. Её сандалии звонко шлёпали по асфальту, розовый сарафан развевался на ветру, а белая панамка съехала на затылок и чудом держалась на резинке. — Я соскучилась по дяде Минхо! — кричала она на бегу, и её голос эхом разносился по двору. Соседка с третьего этажа, курившая на балконе, проводила её удивлённым взглядом. Стая голубей, клевавшая крошки у лавочки, взметнулась в небо. Сынмин захлопнул дверцу машины и пошёл следом, качая головой. Он думал, что дочь будет скучать по нему. Он думал, что она бросится ему на шею и не захочет отпускать. Но нет — она мчалась к подъезду с криками «дядя Минхо», будто он был по меньшей мере Санта-Клаусом с мешком подарков. Он догнал её у лифта. Сона уже нажимала кнопку вызова, подпрыгивая от нетерпения. Двери открылись, и она влетела внутрь первой. — Пап, быстрее! — она махала ему рукой, придерживая двери. — А вдруг дядя Минхо ушёл? Сона нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, прижимая зайца к груди. Её глаза блестели в свете лифтовой лампы, а на губах играла та самая улыбка, которую Сынмин так любил — широкая, с ямочками на щеках, искренняя до последнего зуба. Он смотрел на неё и чувствовал, как что-то в груди разжимается. Неделя без дочери была долгой. Слишком долгой. Он скучал. Безумно скучал. — А по мне ты не скучала? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, но невольно вкладывая в него слишком много. Сона подняла на него свои большие, карие — такие же, как у него, — глаза. Задумалась на секунду. Потом отпустила зайца, который повис у неё на локте, и обняла отца за ногу, крепко прижимаясь щекой к его джинсам. — Скучала, — сказала она приглушённо, уткнувшись лицом в его бедро. — Очень-очень. Но я же тебя видела. А дядю Минхо — нет. Двери лифта открылись на пятом этаже. Сона тут же отпустила его ногу, развернулась и побежала по коридору к их двери. — Дядя Минхо! — закричала она, колотя кулачком по двери. — Мы приехали! Открывайте! Сынмин не спеша шёл следом, доставая ключи. Он смотрел на дочь — на её растрёпанную панамку, на сползшие гольфы, на плюшевого зайца, болтающегося на сгибе локтя, — и чувствовал, как уголки губ сами ползут вверх. Она была дома. Его девочка была дома. И это будет... хорошо. Правильно. Так, как должно быть. Он вставил ключ в замок. Повернул. Дверь открылась. Сона влетела в квартиру, едва не сбив с ног отца, который ещё только переступал порог. Сандали полетели в разные стороны — одна ударилась о стену, другая закатилась под обувницу. Плюшевый заяц был брошен тут же, у двери, лапами вверх. Панамка, всё ещё болтавшаяся на резинке, съехала на спину. — Дядя Минхо! — закричала она так, что соседи за стеной, наверное, вздрогнули. — Мы приехали! Вы где? И побежала. Сынмин, закрывая дверь и подбирая брошенные сандалии, слышал, как она зовёт Минхо по всей квартире — заглядывает в спальню, в ванную, в детскую. Её голос звенел от нетерпения, от радости, от детского, чистого восторга, который невозможно подделать. А потом она добежала до гостиной и остановилась как вкопанная. Минхо сидел на диванчике. Он ждал их — Сынмин знал это, потому что сам написал ему смс, когда они выехали от родителей. Змей ещё не до конца освоил телефон, но читать сообщения уже научился. Он сидел, скрестив ноги, в той же чёрной футболке и домашних штанах. Босой. Спокойный. И смотрел на Сону. Сона стояла в двух шагах от него и молча рассматривала. Её глаза — большие, карие, совсем как у отца — медленно скользили по его лицу, по волосам, по плечам. Она наклонила голову набок — точь-в-точь как сам Минхо делал постоянно, — и на её лбу появилась маленькая морщинка. Она изучала его. Его новую стрижку. Его короткие белые волосы, которые теперь лежали аккуратно, мягко, падая косой чёлкой на лоб, вместо того чтобы струиться до пояса, как раньше. Минхо не шевелился. Он позволял ей смотреть. Его тёмные, змеиные глаза смотрели на девочку с тем же спокойным, изучающим вниманием, с каким когда-то, в парке, он смотрел на неё из травы. — Вы подстриглись, — сказала Сона наконец. Это был не вопрос. Констатация факта. — Да, — ответил Минхо. — У вас теперь короткие волосы, как у папы. Сона сделала шаг ближе. Потом ещё один. Теперь она стояла прямо перед ним — такая маленькая рядом с ним. Её пальчики коснулись его чёлки. Потрогали короткие пряди на виске. Провели по затылку, где волосы были самыми короткими и чуть кололись. Сона обернулась к отцу с возмущённым выражением лица. — Пап! Зачем ты его заставил? — Я не заставлял, — начал Сынмин, но дочь уже не слушала. — Ему же было красиво! — она снова повернулась к Минхо, всё ещё держа ладошку на его затылке. — У вас были волосы как у принцессы. А теперь — как у обычного дяди. Хотя... — она наклонила голову в другую сторону, разглядывая его, — ...всё равно красиво. Только по-другому. — По-другому? — переспросил Минхо. — Ну да. Раньше было красиво как у принцессы. А теперь — красиво как у принца. Минхо улыбнулся. Той самой, редкой, мягкой улыбкой, которую Сынмин видел всего несколько раз и которая каждый раз заставала его врасплох. — Принц — это лучше, чем принцесса? — спросил он. — Не лучше, — Сона задумалась. — Но папа, наверное, так больше одобряет. Папа всегда говорит, что мальчики должны выглядеть как мальчики. — Я так не говорю, — подал голос Сынмин от двери. Минхо тихо рассмеялся — низко, грудью, почти неслышно. Сынмин закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. — Ладно, — сказал он, отлепляясь от дверного косяка. — Давайте ужинать. Сона, мой руки. Минхо, помоги накрыть на стол. — Я помогу! — Сона наконец отпустила голову Минхо, схватила его за руку и потянула за собой. — Дядя Минхо, а вы умеете накрывать на стол? — Не уверен, — честно ответил Минхо, поднимаясь с дивана и позволяя маленькой девочке тащить себя на кухню. — Но я учусь. — Я вас научу! Это просто: тарелки, ложки, вилки. Сынмин шёл за ними и слушал этот бесконечный поток вопросов и ответов. На кухне Сона усадила Минхо на табуретку, вручила ему стопку тарелок и начала командовать — куда что ставить, как раскладывать приборы. Минхо слушался. Он действительно учился. И делал это с тем же серьёзным, сосредоточенным видом, с каким когда-то смотрел на воду из крана. Сынмин стоял в дверях кухни и смотрел на них. На свою дочь — маленькую, шумную, неугомонную, которая без страха и сомнений приняла нового человека в их жизнь. На Минхо — древнего змея, который покорно раскладывал вилки под её руководством. На этот странный, невозможный, абсурдный момент, который почему-то казался самым правильным из всего, что случалось с ним за последние годы. — Пап, а ты чего стоишь? — Сона обернулась к нему, уперев руки в бока. — Ты тоже должен помогать! Дядя Минхо уже всё делает, а ты просто смотришь! — Иду, — сказал Сынмин, отлепляясь от косяка. — Уже иду.