Секрет Ким Сынмина

Глава 5. Жизнь вошла в странный, почти спокойный ритм. Сона вернулась в детский сад, и по утрам Сынмин отвозил её сам — сонную. Вечерами они ужинали втроём, и это было самое странное: Минхо сидел за столом, ковырял палочками рис (он так и не полюбил человеческую еду, но научился есть из вежливости) и слушал бесконечные рассказы про воспитательницу, про мальчика Сону, который отобрал у неё куклу, про то, как они всем садиком ходили смотреть на уток в парке. Иногда Сынмин ловил себя на мысли, что всё это — его новая норма. Что он привык. Что ему даже... нравится. Но тело напоминало о себе постоянно. Живот вырос очень сильно — не просто округлился, а выпятился вперёд тяжёлым, тугим куполом. Как будто Сынмин был на шестом или седьмом месяце беременности. Кожа натянулась, стала тонкой и чувствительной. Старые футболки перестали налезать, пришлось купить новые — на размер, на два больше, свободного кроя, чтобы скрывать то, что скрыть уже было почти невозможно. На работе он взял отпуск на месяц — сказал прорабу, что нужно решать семейные вопросы, и тот, к счастью, не стал допытываться. Сона, разумеется, заметила сразу. — Пап, а почему у тебя живот такой большой? — спросила она как-то за завтраком, разглядывая его с детской бесцеремонностью. — Ты что, много кушаешь? Сынмин замер с ложкой в руке. Минхо, сидевший напротив, поднял глаза, но ничего не сказал — ждал, как человек выкрутится. — Да, солнышко, — ответил Сынмин, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Папа много кушает в последнее время. Наверное, пора на диету. — Толстячок! — засмеялась Сона, и это слово прилипло. Теперь она каждое утро проверяла, не похудел ли папа, и если живот казался ей ещё больше, радостно объявляла: «Толстячок всё толстеет!» Сынмин смеялся вместе с ней, но внутри каждый раз что-то сжималось. Он не мог сказать ей правду. Не сейчас. Возможно, никогда. Он лежал в постели и смотрел сны — смутные, размытые, бессвязные. Снилась стройка, снился парк, снилась Сона в жёлтом сарафане, которая бежала по траве и кричала: «Папа, смотри, я высокая, как ты!» А потом сквозь сон начало проступать что-то другое. Ощущение. Прикосновение. Прохладная ладонь легла на его живот. Медленно, осторожно, почти невесомо. Она гладила тугую, натянутую кожу круговыми движениями — по часовой стрелке, как Минхо делал это всегда. От этих прикосновений внутри что-то теплело, яйца пульсировали, и по телу разливалась странная, убаюкивающая волна. Сынмин не проснулся сразу. Он плыл между сном и явью, чувствуя, как прохладные пальцы скользят по его животу — вверх, вниз, по бокам, по пупку, который теперь слегка выпятился наружу. Это было приятно. Это было почти... нежно. А потом рука спустилась ниже. Пальцы скользнули под резинку спальных штанов. Прохладные, уверенные, они коснулись паха, и Сынмин вздрогнул, просыпаясь окончательно. Он открыл глаза и уставился в темноту. Комнату освещал только уличный фонарь за окном, бросая на стены длинные, размытые тени. Минхо лежал рядом — на боку, прижимаясь прохладной грудью к его плечу. Его рука была под одеялом, под штанами, и двигалась — медленно, изучающе. Сынмин скосил глаза на настенные часы. Половина третьего ночи. Стрелки замерли в неестественном, ночном положении. Рука спустилась ещё ниже. — Что ты делаешь? — голос прозвучал хрипло, сонно, но достаточно громко, чтобы Минхо замер. Прохладные пальцы остановились, но не убрались. Минхо чуть приподнял голову с подушки и заглянул в лицо Сынмина. В темноте его глаза блестели — тёмные, с вертикальным зрачком, который сейчас был расширен, как у кота перед прыжком. — Трогаю, — ответил он просто. — Я чувствую. Зачем? Минхо помолчал, всё ещё не убирая руку. Потом его пальцы чуть двинулись — не настойчиво, а скорее вопросительно, будто спрашивая разрешения. — Прошло три недели, — сказал он тихо. — Ты уже достаточно восстановился. Яйца закрепились. Живот вырос. Он помолчал, а потом добавил — тише, интимнее, почти шёпотом в затылок: — Я соскучился. Сынмин лежал на боку, спиной к Минхо, и чувствовал его дыхание на своей шее. Прохладное, размеренное, спокойное. Рука змея всё ещё лежала под резинкой его спальных штанов — не двигалась, но и не убиралась. Просто лежала там, тёплая от его собственного тепла, и от этого прикосновения по коже бежали мурашки. — Убери руку, — сказал Сынмин глухо, пытаясь вытащить чужую ладонь из своих штанов. Но Минхо не дал. Он прижался к его спине ещё сильнее — прохладной грудью к горячей спине, бёдрами к ягодицам, всем телом, которое за три недели восстановилось полностью и теперь снова было гладким, без единой чешуйки, без следов линьки. Его свободная рука обхватила Сынмина поперёк груди, притягивая ближе, не давая отстраниться. — Не вырывайся, — прошептал он в затылок. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Просто позволь мне... быть рядом. Чувствовать тебя. Я скучал. Правда скучал. — Ты каждый день был рядом, — Сынмин всё ещё пытался высвободиться, но движения были вялыми, нерешительными. — Спал в этой же кровати. Ел за этим же столом. Как можно скучать, когда ты всё время здесь? Минхо не ответил словами. Его рука, всё ещё лежавшая под резинкой спальных штанов, начала двигаться — медленно, плавно, обхватив член парня прохладными пальцами. Сынмин вздрогнул и замер. Ладонь скользила по всей длине, от основания до головки и обратно, размеренно, почти лениво, но от этого прикосновения по телу разливалась горячая волна. — Это другое, — выдохнул Минхо ему в затылок. И стянул с него штаны вместе с боксерами. Одним движением — вниз, до колен, потом до щиколоток. Ткань скомкалась в ногах, и прохладный воздух спальни коснулся обнажённой кожи. Сынмин почувствовал, как его бёдра оголяются, как тяжесть живота, ничем не поддержанная, тянет вниз. — Эй, — возмутился он слабо, но Минхо уже не слушал. За спиной послышался шорох ткани — змей спускал собственные штаны. Сынмин не оборачивался, но знал, что сейчас происходит: Минхо освободился от одежды, и теперь оба его члена, твёрдые и горячие, прижимаются к его ягодицам. — Я не буду входить, если ты не хочешь, — сказал Минхо тихо. — Приподними бедро. — Что ты делаешь? — голос Сынмина дрогнул. Он не понимал, что задумал змей, но тело уже откликалось — мышцы расслаблялись, дыхание учащалось. Минхо пододвинулся ещё ближе. Теперь его грудь прижималась к спине Сынмина, а прохладные губы касались шеи. Одной рукой он придерживал парня за талию, второй — направлял себя. А потом просунул два члена между бёдер Сынмина — в тесное, горячее пространство, где кожа соприкасалась с кожей. — Вот так, — выдохнул Минхо, начиная двигаться. — Я не войду. Сынмин чувствовал. Оба члена скользили между его бёдер — горячие, твёрдые, гладкие. Они двигались в унисон, зажатые его плотью, и каждое движение отдавалось трением в самых чувствительных местах. Первый член тёрся о промежность, задевая мошонку и вход — близко, но не вторгаясь. Второй — о его собственный член, создавая давление, от которого перед глазами плыли круги. — Это... это странно, — выдохнул Сынмин. — Приятно? — спросил Минхо. — Я... да. Чёрт. Да. Минхо начал двигал рукой вверх-вниз по члену парня — медленно, ритмично, с той особенной, выверенной точностью, которую он приобрёл за время их близости. Прохладные пальцы скользили по всей длине, обхватывали головку, чуть сжимались у основания и снова поднимались вверх, собирая выступившую смазку. И одновременно он сам двигал бёдрами. Сынмин тихо постанывал, сжимая подушку обеими руками. Его пальцы вцепились в наволочку, скомкали её, притянули к лицу. Он уткнулся носом в ткань, пахнущую стиральным порошком и чем-то родным, домашним, и позволил себе просто чувствовать. Он и сам скучал по прикосновениям змея за эти три недели. Не признавался себе в этом. Не хотел думать. Но тело помнило. Тело ждало. И сейчас, когда прохладные пальцы двигались по его члену, а два горячих, твёрдых ствола скользили между бёдер, задевая самые чувствительные места, — сейчас тело наконец получало то, чего ему не хватало. Он кончил быстро. Слишком быстро. Даже не заметил, как подошёл к краю, — просто в какой-то момент волна накрыла его с головой, и горячее семя выплеснулось на прохладные пальцы Минхо, на его собственную руку, на простыню. Тело содрогнулось в спазмах, мышцы сжались, бёдра дрогнули. Но удовольствия это не принесло. Да, физическая разрядка была. Да, напряжение ушло. Но внутри осталась пустота. Тупая, ноющая, требовательная пустота. Как будто тело получило закуску, когда хотело полноценного ужина. Как будто его дразнили — дали ровно столько, чтобы разжечь аппетит, но не утолить. А Минхо двигался. Он не остановился. Его пальцы всё ещё скользили по теперь уже мягкому, сверхчувствительному члену Сынмина, а бёдра продолжали ритмично толкаться. Два члена скользили между бёдер — влажно, горячо, неумолимо. Змей тяжело дышал в затылок Сынмина, и его дыхание было частым, хриплым, полным того же голода. — Ты кончил, — прошептал он. — Но этого мало. Я чувствую. Твоё тело хочет большего. И моё — тоже. — Я... да, — выдохнул Сынмин, всё ещё прижимаясь лицом к подушке. — Я хочу... большего. Минхо замер на секунду. Потом его рука, всё ещё липкая от семени Сынмина, легла на его бедро и чуть приподняла его, открывая доступ. — Тогда давай сделаем это по-настоящему, — сказал он тихо. — Я войду. Медленно. Как ты хочешь. И Сынмин, закрыв глаза, кивнул. Минхо потянулся к тумбочке. В темноте его прохладные пальцы нашарили знакомый пластиковый флакон — смазка, которую они купили недавно. Он открыл крышку одной рукой, налил щедрую порцию на ладонь и растёр, согревая. Прохладные, скользкие пальцы коснулись входа. Сынмин вздрогнул, но не отстранился. Он всё так же лежал спиной к Минхо, уткнувшись лицом в подушку, и его тело было напряжено — не от страха, а от ожидания. Первый палец вошёл легко, почти без сопротивления. Мышцы расслабились, принимая знакомое вторжение, и Сынмин тихо выдохнул в наволочку. Второй палец вошёл следом. Минхо двигался медленно, осторожно, раздвигая стенки, растягивая, подготавливая. Его свободная рука лежала на бедре Сынмина, поглаживая большим пальцем выступающую косточку. Третий палец заставил парня заскулить в подушку — не от боли, а от нарастающего, тянучего ощущения наполненности. Он сжимал зубами край наволочки, чувствуя, как прохладные пальцы двигаются внутри него — разводятся, сгибаются, задевают ту самую точку, от которой перед глазами вспыхивают искры. С каждым движением его тело расслаблялось всё больше, открываясь, приглашая. Когда три пальца входили свободно, Минхо вытащил их. Влажный, хлюпающий звук разорвал тишину спальни, и Сынмин невольно застонал от внезапной пустоты. Его мышцы сжимались вокруг ничего, тело требовало большего, и он сам чуть приподнял бедро, открываясь сильнее. Минхо понял без слов. Он приставил головку первого члена ко входу — скользкую от смазки, горячую, несмотря на змеиную природу, — и начал входить. Медленно. Аккуратно. По миллиметру. Давая телу время привыкнуть. Его прохладная ладонь легла на талию Сынмина, придерживая, направляя. Член погружался внутрь. Стенки раздвигались, принимая знакомую форму, и Сынмин чувствовал каждую выпуклость, каждую вену, каждую пульсацию. — Хорошо, — выдохнул Минхо, когда вошёл до основания. — Ты горячий. Такой горячий. Я скучал по этому. Сынмин не ответил словами. Он простонал в подушку — громко, сдавленно, полным голосом, — и чуть подался бёдрами назад, насаживаясь глубже. Ему было мало. Ему хотелось большего. И он больше не стыдился этого. Минхо двигался медленно. Мучительно медленно. Он выходил полностью — так, что головка растягивала вход и замирала на грани, — а потом входил обратно, но только на половину. Не глубже. Снова и снова этот неполный, дразнящий ритм: выход до предела, вход до середины. Сынмин чувствовал, как его тело раскрывается, как мышцы сжимаются вокруг члена, пытаясь затянуть его глубже, но Минхо не поддавался. Он контролировал каждое движение с той самой змеиной точностью, которая сводила с ума. Сынмин сжал его руку на своей талии. Пальцы впились в прохладную кожу, ногти оставили красные полумесяцы на бледном запястье. Он всхлипнул — открыто, жалобно, уже не пытаясь сдерживаться. — Пожалуйста... — голос сорвался на шёпот. — Почему ты не входишь полностью?.. Минхо замер. Его член пульсировал внутри — ровно на половину, не глубже. Он наклонился ближе, его прохладные губы коснулись уха Сынмина. — Ты хочешь большего? — спросил он низко, с той самой грудной интонацией, от которой у Сынмина всегда подкашивались ноги. — Да... — выдохнул он, сжимая его руку до побелевших костяшек. — Пожалуйста... Войди полностью... Я хочу... Минхо вошёл. Резко. Одним длинным, мощным, неумолимым толчком — до самого основания. Его бёдра ударились о ягодицы Сынмина с влажным шлепком, и член погрузился полностью, заполняя его до предела, как не заполнял уже три недели. Сынмин дёрнулся, раскрыл рот в крике, но прохладная ладонь Минхо уже накрыла его губы. Крик превратился в сдавленный, приглушённый стон, который вибрацией прошёл сквозь пальцы змея. — Тише... — выдохнул Минхо ему в затылок. Его бёдра уже двигались — глубоко, ритмично, с той самой плавной, змеиной грацией, от которой у Сынмина всегда перехватывало дыхание. — Разбудишь ребёнка. Сынмин зажмурился. Ладонь на его губах была прохладной, твёрдой, но не грубой. Она не давила, не душила — просто удерживала, напоминая, что за стеной, в детской, спит Сона. Он дышал через нос — часто, рвано, обжигая прохладные пальцы горячим воздухом. Каждый толчок внутри отдавался волной удовольствия, смешанной с болью от резкого растяжения, и он кусал губы, вжимаясь в ладонь Минхо, чтобы не закричать снова. — Вот так, — прошептал Минхо, не сбавляя ритма. — Тихо. Ты же не хочешь, чтобы она пришла сюда и спросила, почему папа кричит. Сынмин всхлипнул в его ладонь. Его пальцы вцепились в простыню, в подушку, в руку Минхо на своей талии. Тело выгибалось дугой навстречу каждому толчку, а из-под прижатой ладони вырывались сдавленные, жалобные звуки — не то стоны, не то мольбы. Он не мог говорить, не мог просить, не мог остановить. Только чувствовать. Минхо двигался размеренно, глубоко, заполняя его полностью. Его свободная рука скользнула на живот Сынмина — на тугой, округлившийся купол, под которым росли два яйца, — и погладила его круговыми движениями, будто успокаивая. — Ты в порядке? — прошептал он, чуть ослабляя ладонь на губах. — Не больно? Сынмин судорожно вдохнул, когда ладонь чуть сползла. — Нет... — выдохнул он хрипло. — Не больно... Продолжай... — Хочу вставить два, — прошептал Минхо ему в затылок. — Но я боюсь, тебе будет больно. Сынмин дышал шумно, тяжело. Воздух вырывался из лёгких рваными, сдавленными толчками, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плавали круги от недостатка кислорода. Ладонь Минхо всё ещё прикрывала его рот — не плотно, но достаточно, чтобы приглушить стоны. Толчки не прекращались. Минхо продолжал двигаться — медленно, глубоко, размеренно, — пока говорил, пока размышлял вслух, пока ждал ответа. Его бёдра не останавливались ни на секунду. А потом он вышел полностью. Всего на секунду. Член покинул тело Сынмина с влажным, хлюпающим звуком, и на мгновение внутри стало пусто, холодно, невыносимо. Мышцы сжались вокруг ничего, тело заныло от потери, и Сынмин всхлипнул в прохладную ладонь — жалобно, требовательно. Минхо не заставил ждать. Он приподнял ногу парня — всего на пару сантиметров, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы изменить угол, — и вошёл другим членом. Вторым. Он скользнул внутрь плавно, легко, как будто всегда там был. Стенки, растянутые первым членом, приняли его без сопротивления — обхватили, сжали, втянули глубже. Он был таким же горячим, таким же твёрдым, но ощущался иначе — чуть по-другому изогнутым, чуть иначе пульсирующим, он давил на другие точки, задевал другие нервы. Сынмин промычал в ладонь. Громко, сдавленно, почти жалобно. Его пальцы вцепились в запястье Минхо, ногти прочертили красные полосы на прохладной коже. Тело выгнулось дугой, прижимаясь спиной к груди змея, и он почувствовал, как тот замер — давая привыкнуть. — Вот так, — прошептал Минхо, начиная двигаться. Медленно. Глубоко. — Ты чувствуешь его? Сынмин не мог ответить. Только кивнул, кусая прохладные пальцы. Он чувствовал. Чувствовал всё. --- Минхо менял член. Сначала один — глубоко, до основания, заполняя его до предела и замирая там на несколько долгих, томительных секунд. Сынмин чувствовал, как стенки растягиваются вокруг знакомой формы, как каждая вена пульсирует внутри, как головка упирается куда-то глубоко-глубоко, туда, где росли яйца. А потом Минхо выходил — полностью, оставляя после себя пустоту, — и входил другим. Вторым. Тем, что ощущался иначе: чуть более изогнутым, чуть более толстым у основания, он давил на другие точки, задевал другие нервы, заставлял Сынмина стонать в ладонь с новой силой. Он входил до конца. Каждый раз. Каждым членом. Без исключения. Но темп не увеличивал — оставался всё тем же: медленным, глубоким, выматывающим. Это было похоже на пытку. На самую сладкую, самую невыносимую пытку, которую только можно вообразить. Сынмин чувствовал, как его тело раскрывается всё больше, как мышцы перестают различать, какой из членов внутри — они просто принимали оба, по очереди, снова и снова. И тогда он начал двигаться навстречу. Сначала неуверенно — чуть подавая бёдра назад, когда Минхо входил. Потом смелее — насаживаясь глубже, задерживая его внутри на долю секунды дольше, чем позволял ритм. Его рука отпустила запястье Минхо и скользнула назад, на его бедро, притягивая ближе. Тело требовало большего — быстрее, глубже, жёстче, — но змей не поддавался. — Тише, — прошептал Минхо, убирая ладонь с его губ и вместо этого касаясь губами его виска. — Не торопись. Я хочу, чтобы ты запомнил каждого из них. По отдельности. — Трахни меня уже, как делал это. Слова вырвались прежде, чем Сынмин успел их остановить. Грубые, резкие, отчаянные. Он сам не узнал свой голос — сорванный, хриплый, полный голода, который три недели спал где-то глубоко внутри, а теперь проснулся и требовал своего. Его пальцы вцепились в бедро Минхо, ногти впились в прохладную кожу, и он потянул его на себя — ближе, глубже, сильнее. Минхо замер. Полностью замер. Его бёдра остановились, член застыл внутри — глубоко, до основания, но неподвижно. В спальне повисла тишина, нарушаемая только их дыханием — рваным, сбитым, синхронным. Сынмин почувствовал, как прохладные пальцы коснулись его подбородка, разворачивая лицо к себе. Минхо заглянул в его глаза — тёмные, с расширенным вертикальным зрачком, встретились с затуманенными, пьяными от желания глазами парня. — Я боюсь навредить тебе, — сказал Минхо тихо. Его голос был низким, серьёзным, без тени насмешки или притворства. — Твой живот... — Не навредишь, — перебил его Сынмин. Он смотрел прямо в эти нечеловеческие глаза, и в его собственном взгляде не было ни страха, ни сомнений. Только решимость. Только голод. Только три недели одиночества, которые требовали разрядки. — Ни мне, ни детям, — добавил он твёрдо. — Ты обещал, что твоё тело знает, что делать. Так делай. Минхо смотрел на него ещё секунду. Две. Три. А потом что-то изменилось в его лице — беспокойство ушло, сменившись чем-то другим. Чем-то тёмным, древним, голодным. Тем самым, что Сынмин видел в первую ночь, когда змей повалил его на кровать и не остановился, пока не заполнил до краёв. И он ускорился. Резко. Без предупреждения. Только что он двигался медленно, размеренно, почти нежно — и вот уже его бёдра вбиваются в Сынмина в том самом ритме, который тот помнил слишком хорошо. Глубоко. Быстро. Неумолимо. Один член выходил почти полностью, а второй уже толкался внутрь, и эта смена была такой быстрой, такой резкой, что Сынмин не успевал дышать между толчками. — О боже... — выдохнул он, утыкаясь лицом в подушку. — Ах... Его пальцы вцепились в наволочку, скомкали её, прижали к лицу. Тело сотрясалось от каждого толчка, живот — тугой, округлившийся — подпрыгивал в такт движениям. Кровать скрипела. Изголовье стучало о стену. В спальне стояли звуки — влажные шлепки, хриплое дыхание, сдавленные стоны Сынмина и низкий, грудной рык Минхо. — Вот так? — выдохнул змей, наклоняясь к его уху. Его голос был хриплым, сорванным, полным того самого древнего голода. — Так ты хотел? — Да... — простонал Сынмин в подушку. — Да, да, да... Сынмин резко почувствовал боль и растяжение. Острое, обжигающее, раздирающее. Его тело, только что принимавшее ритмичные, глубокие толчки одного члена, вдруг осознало: что-то изменилось. Что-то давило на вход — туда, где уже был один. Головка второго члена прижалась к растянутому кольцу мышц и начала давить. Медленно. Неумолимо. Туда, где уже не было места. — Н... нет, — простонал в подушку парень. Но его тело говорило другое. Пальцы, вцепившиеся в наволочку, побелели до костяшек. Бёдра дрогнули и чуть раздвинулись шире — против воли, против страха. Спина выгнулась дугой, прижимаясь ягодицами к паху Минхо. Мышцы, растянутые до предела, всё равно пытались принять. Минхо вставлял второй медленно. По миллиметру. Так же, как в ту ночь в ванной — терпеливо, неумолимо, зная, что тело поддастся. Головка скользнула внутрь, растягивая вход до немыслимых пределов. Сынмин закричал в подушку — сдавленно, приглушённо, захлёбываясь тканью. Боль пульсировала в каждой клетке, но вместе с ней пульсировало что-то ещё — тёмное, горячее, требовательное. — Тише, — выдохнул Минхо, не останавливаясь. — Ты примешь. Растягивая парня до предела, он входил всё глубже. Оба члена теперь были внутри — один полностью, второй на половину, и оба двигались. Медленно. Размеренно. В унисон. Заполняя его так, как не заполнял никто и никогда. Сынмин чувствовал, как его тело раздвигается шире, чем должно быть возможно, как стенки обхватывают оба ствола, как пульсация отдаётся в живот, в грудь, в горло. Он больше не мог ни стонать, ни кричать — только дышал рвано, судорожно, обжигая подушку горячим воздухом. И принимал. До конца. — Стой... Стой, стой, стой, — забормотал Сынмин, когда Минхо вошёл в него двумя. Слова срывались с губ быстрым, сбивчивым шёпотом — не крик, не мольба, а какой-то лихорадочный, панический поток. Его пальцы вцепились в простыню с такой силой, что ткань затрещала. Тело дрожало, мышцы сжимались вокруг двух членов, и каждое сокращение отдавалось новой вспышкой боли где-то глубоко внутри. Минхо остановился. Замер полностью. Его бёдра перестали двигаться. Он не пытался толкнуться глубже. Не пытался продолжить. Просто замер и ждал. — Больно? — спросил он тихо. Его голос был низким, обеспокоенным, без тени разочарования или нетерпения. Прохладная ладонь легла на вздрагивающее плечо Сынмина и погладила — медленно, успокаивающе. Сынмин кивнул. Он не мог говорить. Слёзы текли по его щекам, впитываясь в наволочку, а дыхание вырывалось из груди рваными, судорожными всхлипами. Ему было больно. По-настоящему больно. Два члена внутри — это было слишком. Слишком широко. Слишком глубоко. Слишком много. — Я остановлюсь, — сказал Минхо. — Я выйду. — Нет! — выкрикнул Сынмин, и его голос сорвался на всхлип. Он сам не понял, почему сказал это. Тело кричало «хватит», но что-то глубже, что-то сильнее кричало «не останавливайся». — Не выходи... Просто... просто не двигайся. Дай мне... привыкнуть. Минхо замер. Его прохладные губы коснулись плеча Сынмина — легко, почти невесомо. — Я подожду, — прошептал он. — Сколько нужно. Минхо не двигался внутри. Он оставался неподвижным, заполняя Сынмина до предела, но не причиняя новой боли — просто присутствуя там, глубоко, обоими членами, ожидая, когда тело привыкнет. Его прохладная ладонь всё ещё лежала на плече парня, поглаживая вздрагивающую кожу, а губы касались затылка — легко, невесомо, успокаивающе. А потом его рука скользнула вниз. Медленно, по изгибу талии, по бедру, туда, где живот переходил в пах. Прохладные пальцы обхватили член Сынмина — мягкий после первого оргазма, но всё ещё чувствительный, — и начали двигаться. Вверх-вниз. Медленно. Ритмично. Большой палец обводил головку круговыми движениями, ладонь сжималась ровно настолько, чтобы дарить удовольствие, но не причинять дискомфорта. И это помогло. Сынмин почувствовал, как внимание его тела смещается. Боль от растяжения никуда не ушла — она всё ещё пульсировала там, где два члена растягивали его до предела, — но теперь она была не одна. Рядом с ней росло что-то другое: тепло, растекающееся от прохладных пальцев, щекотное удовольствие, поднимающееся от низа живота к груди. Мозг, только что захлёбывающийся сигналами боли, теперь получал и другие сигналы — приятные, мягкие, обволакивающие. Тело слегка расслабилось. Мышцы, сведённые судорогой, начали отпускать — сначала чуть-чуть, потом сильнее. Стенки, сжимавшие оба члена до побелевших костяшек, стали мягче, податливее. Дыхание, рваное и поверхностное, выровнялось, стало глубже. Сынмин всё ещё дрожал, но теперь эта дрожь была другой — не панической, а почти... чувственной. — Вот так, — прошептал Минхо, продолжая двигать рукой. — Ты расслабляешься. Я чувствую. — Не... не останавливайся, — выдохнул Сынмин, утыкаясь лицом в подушку. — Рукой... Продолжай... — Я и не собирался. Минхо не переставал двигать рукой. Его прохладные пальцы скользили по члену Сынмина в размеренном, успокаивающем ритме — вверх-вниз, вверх-вниз, — собирая выступившую смазку и размазывая её по всей длине. Ладонь обхватывала ствол плотно, но не грубо, а большой палец на каждом движении задевал головку — ту самую точку под уздечкой, от которой у Сынмина всегда подкашивались ноги. Этот ритм был как якорь, как спасательный круг, как единственное, что удерживало его на грани реальности, не давая провалиться в панику от ощущения двух членов внутри. А потом Минхо медленно вышел на половину и вошёл обратно. Сынмин сжался. Мышцы дёрнулись, стиснули оба ствола до боли, до искр из глаз, и он зашипел сквозь зубы, как проколотая шина. Но уже не так сильно, как в первый раз. Тело всё ещё сопротивлялось — как сопротивляется кот, которого запихивают в переноску, — но уже не кричало «прекрати», а скорее ворчало, как старый дед. — Блять... Блять... — забормотал парень в подушку, и это звучало не как мольба о пощаде, а как ругань на самого себя за то, что согласился на этот безумный, невозможный, анатомически неприличный акт. — Блять, блять, блять, блять... — Ты ругаешься чаще, чем обычно, — заметил Минхо, не прекращая движений. Его голос звучал до отвратительного спокойно, как будто он не трахал своего носителя двумя членами одновременно, а обсуждал прогноз погоды. — А ты... ах... ты не офигел ли?.. — выдохнул Сынмин, вжимаясь лицом в подушку. — У меня в заднице... два... два твоих... боже... — Два моих члена, — закончил за него Минхо. — Я в курсе. — Я тебя убью... Когда-нибудь... Обязательно убью... — Ты обещаешь это уже не первую неделю. Я начинаю думать, что это ритуал. Минхо начал двигаться по-настоящему. Медленно, но глубоко. Оба члена скользили внутри — то расходясь, то сходясь вместе, как два поршня в каком-то извращённом, но гениально спроектированном двигателе. Сынмин чувствовал каждую выпуклость, каждую вену, каждую пульсацию. Это было похоже на то, как если бы его трахали два разных человека одновременно, только эти два человека были одним невыносимым, бессмертным, чёртовым змеем, который, кажется, задался целью довести его до полного морального и физического истощения. — Боже... — выдохнул Сынмин, закатывая глаза к потолку, которого он даже не видел, потому что уткнулся лицом в чёртову подушку. — Я не боже, — отозвался Минхо, не сбавляя ритма. Его дыхание было ровным, но с лёгкой хрипотцой — единственный признак того, что он тоже не каменный. — Я наги. Но мне приятно, что ты путаешь. — Заткнись... Ах... Просто заткнись и трахай меня... Господи... — Ты уже звал господина? — Что?! — Просто уточняю. Вдруг у тебя фетиш. Я не осуждаю. — У меня нет... Ах, блять!.. Нет фетиша! Заткнись! — Как скажешь. И он заткнулся. Реально заткнулся. Но вместо слов теперь были только звуки — влажные шлепки кожи о кожу, скрип кровати, которая явно не была рассчитана на такие нагрузки, и их дыхание: рваное, сбитое у Сынмина, и ровное, глубокое, с лёгкой хрипотцой у Минхо. Змей двигался в том самом темпе — не быстром, но неумолимом, как прилив. Каждый толчок был выверен до миллиметра, каждый вход и выход — как по нотам. Сынмин чувствовал, как его тело наконец-то сдаётся — уже не сопротивляясь, а подстраиваясь, открываясь, принимая. Как будто внутри него наконец-то всё встало на свои места. Как будто его тело говорило: «Ну наконец-то, хозяин, а то я уж думало, ты никогда не угомонишься со своими истериками». — Господи Иисусе... — простонал он, когда Минхо задел какую-то особенно чувствительную точку глубоко внутри. — Он тут вообще ни при чём, — тут же отозвался Минхо, нарушая собственное обещание молчать. — Если хочешь кого-то благодарить — благодари меня. Сынмин промычал в подушку. — Ты стонешь громче, когда я комментирую, — заметил Минхо будничным тоном, как будто не вбивался в него двумя членами одновременно. Сынмин чувствовал, как волна поднимается снова — медленно, неумолимо, от низа живота к груди, к горлу, к глазам. Он всхлипнул в подушку и закусил ткань зубами, чтобы не заорать на весь дом. — Давай, — выдохнул Минхо ему в затылок. — Кончай. И Сынмин кончил. С громким, сдавленным стоном, выгнувшись дугой и сжимая оба члена внутри себя так сильно, что Минхо зашипел от удовольствия. Перед глазами вспыхнули звёзды, тело содрогнулось в спазмах, и он почувствовал, как горячее семя выплёскивается на прохладные пальцы змея, на простыню, на собственный живот. — Вот так, — выдохнул Минхо, продолжая двигаться, но теперь медленнее, мягче. — Хороший мальчик. — Я тебя правда ненавижу... — выдохнул Сынмин, даже не пытаясь поднять голову. — Я знаю, Сынмин-а. Я знаю. А теперь дай мне закончить. И Минхо ускорился. Резко, без предупреждения, без плавного перехода — только что он двигался размеренно, глубоко, но терпимо, и вот уже его бёдра вбиваются в Сынмина с той самой скоростью, от которой кровать ходит ходуном, а изголовье стучит о стену, как метроном. Это был не секс. Это был шторм. Ураган. Змеиный, древний, неумолимый ритм, который не оставлял ни шанса на передышку. Сынмин зажмурился и закусил подушку. Зубы впились в наволочку с такой силой, что ткань затрещала. Он не мог кричать — не было сил, не было голоса, не было воздуха. Только скулёж. Тихий, жалкий, сдавленный скулёж, который вырывался из груди с каждым толчком. Были громкие, быстрые шлепки двух тел. Влажные, неприличные, они заполняли спальню, как барабанная дробь. Сынмин слышал их сквозь звон в ушах, сквозь собственное дыхание, сквозь стук крови в висках. Каждый шлепок — это ещё один толчок. Ещё одно растяжение. Ещё одна волна удовольствия, смешанного с болью. Слёзы текли на подушку. Он не плакал — просто глаза реагировали сами, как клапан, сбрасывающий давление. Он держался до последнего. Из последних сил. Из чистого упрямства. Из того самого человеческого «я не сломаюсь, не дождёшься». Из него выходило только «а-а-а» и «м-м-м» — рваные, сдавленные, полузадушенные звуки, которые он не мог контролировать. А потом он почувствовал что-то странное внутри. Что-то новое. Не боль, не удовольствие. Что-то третье. Давление. Глубокое, тянущее, незнакомое. Как будто внутри него что-то сдвинулось. Яйца. Они пульсировали. Они... двигались? Нет, не может быть. Но ощущение было именно таким — будто они отреагировали на ритм, на близость, на семя, которое вот-вот должно было излиться. — С... Стой... — выдохнул он, и его голос был слабым, сдавленным, почти неразборчивым. — Пожалуйста... Минхо не слушал его. Его бёдра продолжали двигаться — быстро, глубоко, неумолимо. Он был на грани. Сынмин чувствовал это по тому, как напряглись его мышцы, как участилось дыхание, как оба члена запульсировали внутри — сильно, горячо, требовательно. Змей был уже не здесь. Он был где-то глубоко в своём древнем, зверином ритме, из которого нет выхода, кроме как вперёд. Сынмин начал отталкивать его от себя. Слабо, неэффективно, потому что руки не слушались, а тело было как чужее. Он упёрся ладонями в бёдра Минхо, в его живот, пытаясь отодвинуть, замедлить, остановить — хотя бы на секунду. Минхо не реагировал. Его глаза были закрыты, лицо — сосредоточенное, отстранённое, почти бесстрастное. Он был в трансе. В том самом змеином трансе, из которого его нельзя было выдернуть. А потом он вошёл глубоко. До предела. До самого основания — обоими членами сразу. И замер. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только их дыханием. А потом — горячая волна. Семя хлынуло внутрь — много, очень много, как и обещал Минхо. Оно заполняло его, растекалось по стенкам, впитывалось, питало яйца. Оба члена пульсировали одновременно, изливаясь в унисон, и это длилось долго — дольше, чем обычно, дольше, чем когда-либо. Сынмин чувствовал, как его живот надувается ещё сильнее, как кожа натягивается до предела, как тепло разливается по всему телу — от низа живота к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Сынмин простонал без звука. Рот открыт, глаза зажмурены, слёзы текут по щекам — но ни звука. Голос пропал. Кончился. Исчерпал себя. Только беззвучный, почти благоговейный выдох — и всё. Минхо медленно опустился на него, придавливая своим весом. Его прохладная грудь прижалась к горячей спине, его дыхание — частое, хриплое — обжигало затылок. Оба члена всё ещё были внутри, всё ещё пульсировали, всё ещё не хотели выходить. Они лежали так долго — может, минуту, может, пять. Время потеряло смысл. — Прости, — прошептал Минхо наконец. — Я не услышал тебя. Я был... Я слишком увлёкся. — Жив, — выдохнул он наконец сорванным шёпотом. — Кажется... Я жив. — Это хорошо, — сказал Минхо, и в его голосе послышалось облегчение. — Я боялся, что перестарался. — Перестарался?.. Ты... ты... — Сынмин не нашёл слов. — Просто... дай мне полежать. И принеси воды. И полотенце. И... и что-нибудь ещё. Я не знаю. Трупный мешок, наверное. — Трупный мешок не понадобится, — Минхо чуть улыбнулся в его затылок. — Ты сильный. — Я мокрый. И липкий. И у меня внутри два твоих члена. Выйди уже. — Да. Сейчас. И он вышел. Медленно, осторожно, по одному. Сначала первый член — с влажным, хлюпающим звуком, от которого Сынмин зажмурился. Потом второй. И как только оба покинули его тело, он почувствовал, как это всё вытекает. Горячее. Густое. Бесконечное. Простыня под ними была безнадёжно испорчена. — Я принесу воду, — сказал Минхо, вставая с кровати. — И полотенце. И новые простыни. — И трупный мешок, — пробормотал Сынмин в подушку. — Ты не умрёшь, Сынмин-а. Ты слишком упрямый. Сынмин не ответил. Он лежал, раскинувшись на мокрых, липких простынях. Внутри разливается странное, тёплое чувство. Не благодарность. Не счастье. Что-то другое. Что-то, чему он пока не мог найти названия. Но это было... хорошо. --- Сынмин проснулся — и всё было хорошо. Тело слегка ныло после ночи, но это была знакомая, почти привычная боль. Он покормил Сону, заплёл ей косички, отвёз в садик. Она всю дорогу болтала про новую девочку в группе и про то, что они сегодня будут лепить из пластилина. Сынмин кивал, улыбался, а сам чувствовал странную тяжесть внизу живота — но списал на последствия бурной ночи. Он вернулся домой. Открыл дверь, переступил порог, скинул обувь. И чуть не упал. Боль пронзила низ живота — острая, скручивающая, как спазм. Колени подогнулись, перед глазами поплыли круги. Он бы рухнул на пол, если бы Минхо не поймал его. Откуда змей взялся так быстро — непонятно. Наверное, почувствовал. Наверное, услышал, как изменилось его дыхание. — Минхо... — выдохнул Сынмин, хватаясь за его плечи. — Что со мной?.. Больно... Очень больно... Низ живота тянуло так, будто там что-то сворачивалось и разворачивалось одновременно. Мышцы сокращались сами по себе, без его контроля, без его воли. Это было не похоже ни на что, что он чувствовал раньше — ни на растяжение во время секса, ни на тяжесть после него. Это было... другое. Глубже. Сильнее. Первобытнее. Минхо побледнел. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, отразило страх — самый настоящий, неприкрытый. Он подхватил Сынмина под мышки и поволок в ванную. — Яйца, — сказал он. — Они выходят. Сынмин смотрел на него с шоком. Его глаза расширились, дыхание перехватило. — Уже?.. Так скоро?.. Ты говорил — на следующей неделе! Минхо усадил его на край ванны и начал раздевать — быстро, но аккуратно. Его прохладные пальцы дрожали, когда он расстёгивал джинсы, стягивал их вместе с боксерами, помогал Сынмину перешагнуть через одежду. — Я думал, у нас есть ещё время, — сказал Минхо. — Но твоё тело... оно быстрее. Возможно, из-за прошлой ночи. Яйца созрели. Они хотят выйти. — Как?.. — голос Сынмина сорвался на панику. — Как они выходят?.. Через... как?.. Минхо взял его лицо в прохладные ладони, заставляя посмотреть в глаза. — Через задний проход, — сказал он ровно. В ванной повисла звенящая тишина. Вода журчала в кране, за окном шумел город, а Сынмин просто смотрел на Минхо, и его мозг отказывался обрабатывать полученную информацию. — Что?! — выдохнул он наконец. — Я их должен... Он не договорил. Слова застряли где-то в горле, потому что сама мысль была абсурдной. Он должен родить? Через задницу? Два яйца? Как, чёрт возьми, это вообще анатомически возможно? Минхо понял, что он имел в виду. Его тёмные глаза смотрели на Сынмина без тени насмешки или шутки. — Да, — сказал он просто.