Секрет Ким Сынмина

Глава 7. Сона вернулась в воскресенье в обед. Бабушка с дедушкой подвезли её до подъезда, и она влетела в квартиру, как маленький ураган — раскрасневшаяся после прогулки, с растрёпанными косичками и плюшевым зайцем под мышкой. — Пап! Дядя Минхо! Я приехала! — закричала она с порога, скидывая сандалии. — Где змейка? Я хочу с ней поиграть! Я ей новую игрушку привезла — бабушка купила маленького дракончика, он похож на змейку, только с крыльями! Сынмин ничего ей не сказал. Он просто стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и наблюдал за дочерью с лёгкой, едва заметной улыбкой. Сона пробежала мимо него, даже не заметив его лица, и направилась прямиком в спальню — туда, где обычно на тумбочке в гнезде из полотенец лежала белая змейка. Она распахнула дверь, уже на ходу доставая из рюкзачка игрушечного дракончика, — и замерла на пороге. На кровати, в том самом гнезде, лежал ребёнок. Не змея. Не яйцо. Человеческий младенец. Крошечная девочка с белоснежным пушком на голове, одетая в белое боди и розовые носочки. Она не спала — лежала и смотрела в потолок своими карими, совсем человеческими глазами, и шевелила пальчиками. Сона уставилась на неё. Её глаза расширились, рот приоткрылся, дракончик выпал из рук и шлёпнулся на пол. — А где змейка?.. — прошептала она растерянно. — Пап, а где змейка? Она... она уползла? Сынмин подошёл сзади и опустил ладонь на плечо дочери. — Нет, солнышко. Она не уползла. Она... превратилась. — Превратилась? — Сона перевела взгляд с младенца на отца, потом на Минхо, который стоял с бутылочкой смеси в руке, потом снова на младенца. — Во что? — В неё, — Сынмин кивнул на кровать. — Это Хэсу. Твоя сестра. В комнате повисла тишина. Сона стояла, переваривая информацию. Её брови сошлись в маленькую складку, а взгляд метался между младенцем и отцом. Она явно пыталась сопоставить два факта: змея, с которой она играла и разговаривала всё это время, и вот этот крошечный человек в ползунках. — Она... была змеёй, а теперь стала человеком? — спросила она наконец. — Да, — сказал Минхо, присаживаясь на корточки, чтобы быть с Соной на одном уровне. — Она наги. Как я. Мы можем быть и змеями, и людьми. Яйцо вылупилось, и из него появилась змея. А потом она превратилась в человека. Вот так. — Но... она же ещё маленькая, — Сона подошла ближе к кровати и заглянула в лицо Хэсу. Та перевела на неё свои карие глаза и замерла, разглядывая новую, незнакомую девочку. — Я думала, она будет как я. Ну... чтобы бегать, играть в прятки, рисовать солнышко. А она... она совсем крошечная. Даже меньше моего зайки. Я не смогу с ней поиграть... Её голос дрогнул. Плечи опустились, а пальцы сами потянулись к краю отцовской футболки. Сона прижалась к Сынмину, уткнувшись лицом в его бок, и затихла. Она не плакала — просто стояла, обхватив его руками, и молча переваривала разочарование. Она ждала сестру. Настоящую сестру, с которой можно делиться игрушками, шептаться перед сном, бегать по коридору и спорить, кто первый займёт ванную. А вместо этого получила крошечный свёрток, который даже голову сам не держит. Сынмин опустил ладонь на её затылок и начал медленно, нежно гладить по волосам — туда-сюда, туда-сюда, как делал всегда, когда она была расстроена. — Солнышко, — сказал он тихо, — она вырастет. — Когда? — глухо спросила Сона, не поднимая лица. — Быстрее, чем ты думаешь. Ты сама была такой же крошечной пять лет назад. Помнишь фотографии, где ты у меня на руках? Ты даже меньше её была. А теперь вон какая большая — косички заплетаешь, бутерброды сама делаешь, стихи на утренниках читаешь. Пройдёт немного времени, и Хэсу подрастёт. Сначала научится сидеть, потом ползать, потом ходить. А ты будешь её старшей сестрой и всему её научишь. И рисовать солнышко, и играть в прятки, и песни петь. Сона подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Её глаза блестели — не от слёз, а от того самого детского, чистого ожидания, которое не умеет ждать, но очень старается. Сона подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Её глаза блестели — не от слёз, а от того самого детского, чистого ожидания, которое не умеет ждать, но очень старается. — Правда? — спросила она, и в её голосе было столько надежды, что у Сынмина сжалось сердце. — Правда, — сказал он, кладя ладонь на её затылок и чуть сжимая в успокаивающем жесте. — Я тебе обещаю. Она вырастет, и ты будешь её лучшей подругой. Самой лучшей. Потому что ты — её старшая сестра. Сона постояла ещё секунду, переваривая отцовские слова, а потом осторожно, как котёнок, забралась на кровать. Она двигалась медленно, стараясь не потревожить матрас, не создать лишнего шума, не напугать. Поджала под себя ноги, оперлась ладошками о простыню и склонилась над Хэсу, разглядывая её так близко, как только можно. Хэсу смотрела на неё снизу вверх с любопытством. Её карие, человеческие, совсем как у Сынмина глаза были широко распахнуты, а крошечные бровки чуть приподнялись, будто она пыталась понять: кто это тут надо мной нависает? Она взмахнула ручками — хаотично, неуклюже, как делают все новорождённые, ещё не умеющие контролировать свои конечности, — и одна ладошка случайно шлёпнула по руке. Из её рта вырвался звук — короткий, гортанный, что-то среднее между «агу» и тихим ворчанием. Абсолютно бессмысленный, но при этом совершенно осмысленный — как будто она что-то сказала на своём собственном, младенческом языке, который никто, кроме неё, не понимал. Сона замерла. А потом улыбнулась. Широко, искренне, от уха до уха — той самой улыбкой, которую Сынмин любил больше всего на свете. Ямочки на щеках, глаза-щёлочки, всё как полагается. — Пап, ты слышал? — зашептала она, не оборачиваясь. — Она мне что-то сказала! — Слышал, — отозвался Сынмин, переглядываясь с Минхо. Тот стоял у изножья кровати и смотрел на них обеих с выражением, которое можно было назвать только одним словом: счастье. — Она сказала «привет, Сона, я тебя люблю». На своём языке. — Ты же не знаешь её языка, — заметил Сынмин. — Знаю, — твёрдо ответила Сона. — Я её сестра. Я всё понимаю. Она протянула руку и очень осторожно, одним пальчиком, коснулась крошечной ладошки Хэсу. Малышка тут же вцепилась в её палец с неожиданной силой, как делала с пальцами Сынмина и Минхо. Сона ахнула — не от боли, а от восторга. — Она меня держит! Пап, смотри, она меня держит! Она сильная. Хэсу снова что-то сказала на своём языке — на этот раз более длинную фразу, состоящую из трёх-четырёх гортанных звуков. Она взмахнула свободной рукой, дрыгнула ножками и, кажется, осталась очень довольна собой. Сона засмеялась — звонко, заливисто, — и её смех заполнил спальню, как солнечный свет. — Ладно, — сказала она, устраиваясь поудобнее на кровати. — Я посижу с ней ещё немного. Ты расти, Хэсу. Я тебя подожду. Но не очень долго. --- Хэсу росла быстрее, чем другие дети. Намного быстрее. Казалось, ещё вчера она была крошечным свёртком, который целиком помещался в сложенных ладонях Минхо, а сегодня уже уверенно держала голову и переворачивалась на живот. Через месяц после вылупления она выглядела как пятимесячный человеческий младенец — пухлые щёчки, цепкие пальчики, осмысленный взгляд карих глаз, которые иногда, когда она злилась или хотела есть, на секунду становились змеиными. Сынмин шутил, что у неё ускоренный режим развития, как в видеоигре. Но вместе с быстрым ростом пришёл и характер. Характер у Хэсу был — дай бог каждому. Она была требовательной, громкой, упрямой и совершенно не терпела, когда что-то шло не по её плану. Минхо еле как справлялся с ней. Сегодняшнее утро не стало исключением. Сынмин ушёл на работу, Сона была в садике, так что Минхо остался с дочерью один на один. Он сидел на диване в гостиной, держа Хэсу на коленях, и пытался покормить её из бутылочки. Смесь была тёплой — он проверил, капнув на запястье, как учил Сынмин. Соска была мягкой. Хэсу была голодной — он чувствовал это по её запаху, по тому, как она ворчала и тянулась к бутылочке. Но как только соска коснулась её губ, она сделала несколько сосательных движений, а потом — пф-ф-ф! — выплюнула смесь прямо на лицо змея. Тёплые белые капли растеклись по его щекам, попали на бровь, повисли на ресницах. Минхо замер. Медленно, очень медленно открыл глаза и посмотрел на дочь. Хэсу смотрела на него в ответ и на её мордашке читалось выражение абсолютного, ничем не замутнённого торжества. — Ты сделала это нарочно, — сказал Минхо. Хэсу моргнула и пустила пузырь из слюны. — Ты плюнула в меня смесью. В лицо. Своему отцу. В ответ Хэсу издала короткий гортанный звук, похожий на смех. У неё ещё не было нормального человеческого смеха — он появится позже, — но этот звук определённо означал: «Да, я плюнула в тебя смесью, папа, и что ты мне сделаешь?» Минхо вытер лицо тыльной стороной ладони и посмотрел на бутылочку. Смеси оставалось ещё половина. Хэсу явно не наелась. Он снова поднёс соску к её губам, и она снова взяла её — мирно, послушно, как будто ничего не произошло. Сделала два сосательных движения. А потом — пф-ф-ф! — снова выплюнула, на этот раз целясь ему в лоб. — Ты... — Минхо прищурился и провёл рукой по лицу. Хэсу посмотрела на него с выражением глубочайшего скепсиса, как бы говоря: «Пап, ты сейчас такой смешной» — Ладно, — выдохнул Минхо. — Давай попробуем иначе. Он убрал бутылочку, взял дочь вертикально, прислонил к плечу и начал ходить по гостиной, тихонько покачивая её. Хэсу тут же затихла, прижалась щекой к его прохладной шее и что-то довольно заворчала. Может, ей просто не нравилась поза? Может, она хотела есть лёжа? Или сидя? Или стоя на голове? Минхо уже ничему не удивлялся. Через пять минут он попробовал снова — сел, уложил её на сгиб локтя и поднёс соску к губам. На этот раз она не плевалась. Она ела. Медленно, с перерывами, но ела. Её карие глазки смотрели на него снизу вверх, а пальчики сжимали край его футболки. — Вот так, — прошептал он. — Хорошая девочка. Кушай. Расти. Но, пожалуйста, не плюйся в папу. У папы всего две футболки. Одна уже мокрая. --- Ближе к вечеру, когда за окном уже сгущались сумерки, а Сынмин ещё не вернулся с работы, Минхо решил, что пора искупать дочь. Это был ответственный шаг. До этого он купал Хэсу только вместе с Сынмином — тот держал малышку, а Минхо подавал полотенце, мыло и смотрел, как вода стекает по белоснежному пушку. Иногда Сынмин купал её сам, пока Минхо возился на кухне или стерёг гнездо. Но сегодня Сынмина не было. А Хэсу, которая только что опрокинула на себя бутылочку с остатками смеси, была липкой, пахла кислым молоком и отчаянно нуждалась в водных процедурах. Минхо подумал: а что тут сложного? Набрать тёплой воды, посадить ребёнка в ванночку, помыть — всё как обычно. Он справится. Он вошёл в спальню, где оставил малышку всего десять минут назад, — и замер. На кровати ребёнка не было. Гнездо из полотенец пустовало. Одеяло, которым он укрывал Хэсу, было скомкано и отброшено в сторону. — Хэсу? — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты где? Тишина. Только вода в ванной тихо журчала — он уже открыл кран и набирал ванночку. Минхо обошёл кровать с другой стороны и опустил взгляд на пол. Там, лежала детская одежда. Белое боди. Распашонка. Ползунки. Носочки с забавными ушками. Она превратилась в змею. Это было понятно. Одежда не могла слезть с человеческого младенца сама по себе — значит, Хэсу перекинулась и выскользнула из неё, оставив вещи на полу. Но где она сама? Минхо опустился на колени и заглянул под кровать — ничего. Под тумбочку — ничего. За штору — ничего. Он обыскал всю спальню, заглянул в каждый угол, в каждый закуток, куда могла бы заползти маленькая белая змея. Нигде. Сердце, которое обычно билось ровно и медленно, теперь заколотилось где-то в горле. Она была крошечной. Её можно было не заметить. На неё можно было наступить. Она могла заползти куда угодно — в щель между стеной и полом, в вентиляцию, под входную дверь. Она могла быть где угодно. — Хэсу! — позвал он громче, уже не скрывая тревоги. — Хэсу, отзовись! Тишина. В комнате было до жути тихо. Минхо стоял посреди спальни, сжимая в руках крошечное белое боди — единственное, что осталось от дочери, — и чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая паника. Она была здесь. Только что была здесь. Он оставил её на кровати, укрытую одеялом, в гнезде из полотенец. Он отошёл всего на десять минут, чтобы набрать ванночку. Как она могла исчезнуть? Куда она могла деться? Минхо впервые начал паниковать по-настоящему. Не так, как в ванной, когда Сынмин выбил дверь и увидел его в полузмеиной форме. Не так, как в тот момент, когда понял, что второе яйцо пустое. Иначе. Глубже. Страшнее. Его дочь исчезла. Его ребёнок — крошечный, беспомощный, только начавший жить — пропал. А он, отец, не уследил. Он, бессмертный наги, который триста лет выживал в диком лесу, не смог уследить за собственной дочерью. Он уже собирался превратиться в змею, чтобы найти её по запаху, как вдруг входная дверь открылась и закрылась. Сынмин пришёл. И судя по топоту маленьких ног — с Соной. Минхо вылетел из спальни, чуть не сорвав дверь с петель. Сынмин как раз снимал обувь в прихожей, а Сона уже скинула сандалии и пыталась стянуть с плеч рюкзачок. Оба посмотрели на него — на его бледное, искажённое паникой лицо, на дрожащие руки, всё ещё сжимающие боди. — Минхо? — Сынмин нахмурился. — Что случилось? — Сынмин-а... — голос змея сорвался. — Я потерял её... — Что? — Сынмин замер, не донеся ботинок до полки. — Кого? — Хэсу. Я потерял Хэсу. Я отошёл набрать ванну, а когда вернулся, её уже не было. Она превратилась в змею и уползла. Я обыскал всю спальню, я не могу её найти, я... Сынмин отбросил ботинок в сторону, схватил Минхо за плечи и заставил посмотреть ему в глаза. Тот был бледнее обычного, его тёмные зрачки расширились, а пальцы, всё ещё сжимавшие крошечное боди, дрожали. Сынмин впервые видел его таким — не спокойным, не невозмутимым, не отстранённо-любопытным, а по-настоящему испуганным. Паника на лице бессмертного наги выглядела почти противоестественно. — Тихо, — сказал Сынмин твёрдо, но без резкости. — Дыши. Ты обыскал спальню. Что ещё? — Ничего... — голос Минхо был сдавленным, почти шёпотом. — Я был только в спальне... Я думал, она там... Я отошёл всего на минуту... — Значит, ищем вместе. Спокойно. Она не могла выйти из квартиры — дверь была заперта, окна закрыты. Она где-то здесь. Минхо часто дышал, и Сынмин видел, что слова до него доходят с трудом. Тогда он сделал то, чего никогда не делал раньше, — положил ладонь на лицо Минхо. Просто положил — и начал гладить. Медленно, успокаивающе, проводя большим пальцем по скуле. Жест, которым он утешал Сону, когда та падала и разбивала коленки. Жест, которым когда-то успокаивал свою девушку, когда она нервничала перед экзаменами. Человеческий, простой, тёплый жест. — Мы сейчас найдём эту проказницу, — сказал он тихо. — Ничего страшного. Она маленькая, но не глупая. Она не выйдет на улицу — там холодно, там шумно, там чужие запахи. Она где-то здесь. Может, за диваном. Может, в ванной. Может, в шкафу — она любит зарываться в полотенца. Мы найдём её. Вместе. Слышишь? Минхо прикрыл глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось, плечи опускались, а пальцы перестали дрожать. Он накрыл ладонь Сынмина своей — прохладной, всё ещё слегка напряжённой, — и задержал её на своей щеке на несколько долгих секунд. — Спасибо, — выдохнул Минхо, всё ещё чувствуя, как прохладная ладонь Сынмина лежит на его щеке. — Не за что, — ответил тот, убирая руку. — А теперь идём. Пока она не нашла приключений на свой хвост. Ты иди на кухню — проверь, не заползла ли она за холодильник. Я в ванную — может, она там. А Сона... — Я в свою комнату! — крикнула Сона, уже срываясь с места. — Проверю под кроватью! И в шкафу! И в коробке с игрушками! Она любит игрушки! И они разошлись. Каждый в свою сторону, каждый со своей тревогой, но теперь уже не в панике, а с чётким планом. Минхо пошёл на кухню. Он опустился на корточки у холодильника, заглянул за него — ничего. Проверил под столом — пусто. Открыл шкаф с кастрюлями — никого, только старая сковорода, которую Сынмин собирался выбросить ещё месяц назад. Он методично, шаг за шагом, обыскивал каждый угол, и его сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму. Сынмин тем временем зашёл в ванную. Вода всё ещё журчала — Минхо забыл её выключить. Он закрутил кран, огляделся. Ванночка была наполнена до краёв, на бортике лежало детское мыло и полотенце с капюшоном. Всё было готово для купания. Только ребёнка не было. Он заглянул за стиральную машину, под раковину, даже в корзину с грязным бельём — ничего. Пусто. Сона влетела в свою комнату. Плюшевый медведь, забытый на кровати, смотрел на неё стеклянными глазами. Она упала на колени и заглянула под кровать — там, в пыльной темноте, лежали старая кукла, потерянный носок и засохший фломастер. Никакой змеи. Она открыла шкаф — на нижней полке, среди коробок с игрушками, тоже было пусто. Она уже собиралась бежать обратно в гостиную, чтобы доложить обстановку, как вдруг услышала... — Нашлась! — раздался голос Сынмина из гостиной. — Она на диване! Минхо вылетел из кухни. Сона выбежала из своей комнаты, чуть не поскользнувшись на ламинате. Они столкнулись в дверях гостиной и замерли. На диване, свернувшись кольцами на мягкой подушке, лежала маленькая белая змея. Та самая. Их пропажа. Их сокровище. Она была абсолютно довольна жизнью. Её крошечный хвостик чуть подрагивал во сне, а головка покоилась на собственном теле. Рядом с ней, привалившись к её боку, сидел плюшевый заяц — видимо, Хэсу нашла его по пути из спальни и прихватила с собой. И ещё там же лежал маленький игрушечный дракончик, которого Сона подарила ей в первый день. — Она взяла зайца, — прошептала Сона, и в её голосе было столько нежности, — И дракончика. Она хотела с ними спать. — Деловая колбаса, — сказал Сынмин, качая головой. — Пока мы тут с ума сходили, она устроила себе пижамную вечеринку. Минхо подошёл к дивану и опустился на колени. Он протянул руку и очень осторожно, одним пальцем, погладил крошечную чешуйчатую спинку. Хэсу во сне чуть шевельнула хвостиком и зарылась носом в собственные кольца. — Никогда больше так не делай, — прошептал он. — Ты слышишь? Я бессмертный, но ты заставила меня умереть от страха. Змеёныш, разумеется, ничего не ответил. Только хвостик снова дрогнул — будто отмахнулся: «Пап, не мешай спать». --- Сынмин пытался уснуть. Честно, искренне, всем своим измученным телом пытался. День был долгим: работа, потом поиски сбежавшей дочери-змеи, потом купание (всё-таки состоявшееся, хоть и позже), потом укладывание Соны, которая требовала сказку про принцессу и дракона, потом кормление Хэсу, которая снова плевалась смесью, но на этот раз не в Минхо, а мимо — на стол, на пол и на собственные носочки. К одиннадцати вечера Сынмин был выжат как лимон. Он мечтал только об одном: лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту часов на восемь. Минимум. Но ему не давали. Минхо в последнее время стал слишком прилипчивым. Не то чтобы он раньше не был таким — с самого начала этот змей ходил за ним хвостиком, обнимал при каждой возможности и укладывался спать исключительно рядом. Но после рождения Хэсу что-то изменилось. Минхо стал ещё ближе. Ещё настойчивее. Его руки вечно лежали на плечах Сынмина, на его талии, на его животе (который, кстати, уже вернулся в норму). Он прижимался к нему ночью так, что Сынмин просыпался от тесноты. Он целовал его в затылок, пока тот чистил зубы. Он садился рядом, когда Сынмин ел, и молча смотрел, как тот жуёт. У них давно не было близости. После родов — или как это называть? откладывания яиц? — тело Сынмина восстанавливалось. Первые дни было не до того: боль, усталость, Хэсу, которая требовала внимания каждые два часа, Сона, которая хотела играть с сестрой и задавала миллион вопросов. Потом они оба были слишком измотаны, чтобы думать о чём-то, кроме сна и еды. Но теперь, когда Хэсу немного подросла, когда режим более-менее установился, когда Сынмин наконец-то перестал чувствовать боль при каждом резком движении... Минхо, кажется, решил наверстать упущенное. Вот и липнет. Вот и не даёт уснуть. — Я хочу сп... — начал Сынмин, но не договорил. Минхо заткнул его поцелуем. Мягко, но настойчиво. Его прохладные губы накрыли горячие губы Сынмина, и слова растворились где-то между ними. Ладонь змея легла на затылок парня, пальцы зарылись в короткие тёмные волосы, чуть сжались, притягивая ближе. Поцелуй был глубоким, влажным, с привкусом мяты — Минхо недавно почистил зубы. Его язык скользнул внутрь, медленно, изучающе, как будто они не целовались сотни раз до этого. Сынмин промычал что-то нечленораздельное, но не отстранился. Его тело, предательское, выдрессированное телом, откликнулось мгновенно — мышцы расслабились, дыхание участилось, а руки сами потянулись к плечам Минхо. А другая рука змея тем временем скользнула вниз. Прохладные пальцы нырнули под резинку боксеров, нащупали член — ещё мягкий, но уже теплеющий, — и начали водить вверх-вниз. Медленно. Размеренно. Кончики пальцев едва касались кожи, очерчивая каждую выпуклость, каждую вену. Большой палец обвёл головку круговым движением, собирая первую выступившую смазку и размазывая её по всей длине. Ладонь обхватила ствол плотнее — не грубо, но уверенно, — и заскользила в знакомом, выверенном ритме. Вверх — до самой головки, с лёгким нажатием у основания. Вниз — до самого низа, почти до яичек. — Минхо... — выдохнул Сынмин, отрываясь от поцелуя. Голос был хриплым, срывающимся. — Мы же... Хэсу спит... И Сона... И вообще... — Хэсу спит, — прошептал Минхо ему в губы. — Сона спит. Все спят. Его рука двигалась быстрее. Ладонь скользила по члену — уже твёрдому, уже горячему, — и каждое движение отдавалось волной дрожи по всему телу Сынмина. Он закусил губу, пытаясь сдержать стон, но Минхо наклонился и снова поцеловал его — глубоко, влажно, засасывая нижнюю губу. Прохладные пальцы на члене, горячий язык во рту, прохладная грудь, прижатая к его горячей груди, — контраст температур сводил с ума. Сынмин выгнулся дугой, вжимаясь пахом в ладонь змея, и сам потянулся к его штанам. Минхо был без нижнего белья. Только свободные спальные штаны из мягкой, тонкой ткани, которые сейчас были приспущены на бёдрах. Сынмин почувствовал это сразу, как только его ладонь скользнула под резинку. Горячая, гладкая кожа. Никакой преграды. Член уже стоял — твёрдый, пульсирующий, с влажной от выступившей смазки головкой. Один. Сегодня Минхо держал свою анатомию под контролем — то ли ради удобства, то ли потому что и сам устал. Сынмин взял головку в ладонь. Медленно, почти лениво. Пальцы обхватили бархатистую, скользкую плоть, и он специально сжал. Сильно. Резко. Так, что Минхо вздрогнул всем телом. — Ах... — выдохнул змей, утыкаясь лбом в плечо Сынмина. Его дыхание сбилось, а прохладные пальцы, всё ещё лежавшие на члене Сынмина, на секунду замерли. — Что ты... — Месть, — прошептал Сынмин ему в макушку. Его голос был низким, хриплым, с той особенной интонацией, которая появлялась у него только в постели — когда он переставал смущаться и начинал играть по своим правилам. Он чуть ослабил хватку, но не убрал руку. Вместо этого начал двигать ею — медленно, размеренно, в том самом ритме, который Минхо сам использовал минуту назад. Ладонь скользила по всей длине — от основания до головки и обратно. Смазка, выступившая на кончике, размазывалась по стволу, делая скольжение гладким и почти бесшумным. — За то, что не даёшь мне спать, — продолжал Сынмин, не останавливая движения. Его большой палец обвёл головку круговым движением, чуть надавил на уздечку — ту самую точку, которую он выучил за месяцы их близости. Минхо зашипел сквозь зубы. — За то, что липнешь. За то, что потерял Хэсу и заставил меня паниковать. Я думал, у меня сердце остановится, когда ты вылетел из спальни с этим лицом. За всё, Минхо. — Я... ах... я уже извинился... — выдохнул змей, но его голос дрогнул, когда Сынмин снова сжал пальцы чуть сильнее, чем нужно. — Извинился, — согласился Сынмин, продолжая водить рукой. — Но этого мало. Он вытащил орган из штанов полностью. Спальные штаны соскользнули ниже, открывая бледные бёдра Минхо и его возбуждённую плоть — бледную, с перламутровым отливом, сейчас твёрдую и горячую, несмотря на прохладную змеиную природу. Сынмин обхватил её ладонью и начал водить рукой. Хотя это было совершенно не нужно: Минхо и так был возбуждён до предела. Его член пульсировал в ладони Сынмина, головка блестела от смазки, а дыхание змея стало частым и рваным, как у загнанного зверя. — Ты... ты сказал, что хочешь спать... — выдохнул Минхо, всё ещё упираясь лбом в плечо Сынмина. Его пальцы, забытые, всё ещё лежали на члене парня, но уже не двигались — он был слишком занят тем, чтобы не кончить раньше времени. — Хотел, — согласился Сынмин, ускоряя движения. Его ладонь скользила быстрее, плотнее, головка члена исчезала и появлялась в его кулаке с влажным, неприличным звуком. — Но теперь передумал. Ты меня разбудил. Теперь страдай. — Это... это не похоже на страдание... — Минхо застонал, когда Сынмин снова провёл большим пальцем по уздечке, чуть надавив. — Нет? — Сынмин наклонился к его уху, и его горячее дыхание опалило прохладную кожу. — А так? Он резко сжал ладонь у основания и замер. Полностью замер. Ни движения, ни трения. Только горячая, пульсирующая плоть, зажатая в кулаке. Минхо всхлипнул — сдавленно, почти жалобно, — и его бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд, пытаясь продолжить движение. — Сынмин-а... — выдохнул он. — Пожалуйста... — Пожалуйста — что? — Продолжай... Не останавливайся... — Хорошо, — прошептал Сынмин, и его ладонь снова заскользила. Быстрее. Ритмичнее. Безжалостнее. Он смотрел, как Минхо теряет контроль: его бледные щёки чуть порозовели (впервые за всё время!), пальцы вцепились в плечи Сынмина, ногти прочертили красные полосы на коже, а из горла вырывались тихие, сдавленные стоны — те самые, которые Сынмин так любил выбивать из него. Это была его месть. Сладкая, медленная, мучительная месть. За бессонную ночь. За бесконечные «процессы». За то, что Минхо всегда был сверху. За то, что он три недели ждал, пока яйца созреют, а потом трахал его так, что он не мог ходить. За всё. Сладкая месть Сынмина продлилась недолго. Всего минуту, может, две — ровно столько, сколько потребовалось Минхо, чтобы прийти в себя. А потом змей моргнул, его тёмные глаза блеснули в полумраке спальни, и выражение лица сменилось с потерянного и умоляющего на совершенно другое. Голодное. Опасное. Собственническое. Сынмин слишком хорошо знал этот взгляд, чтобы не понять: игра окончена. Теперь его очередь. Минхо одним плавным, текучим движением перехватил инициативу. Его руки легли на плечи Сынмина, и прежде чем тот успел возразить, змей навис над ним сверху, прижимая спиной к матрасу. Колени упёрлись по обе стороны от бёдер парня, прохладная грудь прижалась к горячей, а белые короткие волосы упали вперёд, обрамляя лицо. Он не давил — просто не оставлял пространства для манёвра. — Ты думал, что долго будешь главным? — спросил Минхо низко, с хрипотцой. — Очень самоуверенно с твоей стороны. Сынмин улыбался. Открыто, искренне, почти нагло — той самой улыбкой, которую Минхо видел всего несколько раз за всё время их знакомства. Он положил руку на затылок змея — туда, где короткие белые волосы переходили в шею, — и потянул его на себя для поцелуя. Мягко, но настойчиво. Их губы встретились, и на этот раз поцелуй был другим: не грубым, не требовательным, а каким-то... домашним. Привычным. Как будто они делали это тысячи раз и будут делать ещё тысячи. Язык скользнул по языку, зубы чуть царапнули нижнюю губу, дыхание смешалось. Минхо, не разрывая поцелуя, быстро стянул с парня боксеры. Ткань соскользнула с бёдер, упала на пол, и прохладный воздух коснулся обнажённой, возбуждённой плоти. Ладони змея легли на колени Сынмина и расставили его ноги шире — не грубо, но уверенно, открывая доступ. — С... Стой... — Сынмин оторвался от губ змея, тяжело дыша. Его рука всё ещё лежала на затылке Минхо, но теперь уже не тянула, а скорее удерживала. — У нас давно не было секса. После родов прошло больше месяца. Я... я не уверен, что... Он осёкся, пытаясь подобрать слова. Минхо замер, глядя на него сверху. Его тёмные глаза изучали лицо Сынмина — раскрасневшееся, с припухшими от поцелуев губами, с капелькой пота на виске. — Ты порвёшь меня, если сразу войдёшь, — закончил Сынмин тише. — После такого перерыва... Ты должен подготовить меня. Как раньше, нужна смазка, она в шкафчике. Ты знаешь. Минхо кивнул. Он знал. Знал каждую деталь их ритуала, выученного за те безумные недели, когда его тело нуждалось в близости каждый день. Он помнил, где лежит флакон, помнил, сколько смазки нужно налить на ладонь, помнил, что начинать нужно с одного пальца, а не с двух, и что Сынмин всегда сначала напрягается, а потом расслабляется, и что у него есть особая точка внутри, которую нужно найти, и тогда он начинает стонать совсем по-другому — низко, грудью, с закрытыми глазами. Он потянулся к тумбочке, выдвинул ящик, нашарил знакомый пластиковый флакон. Открутил крышку. Минхо налил щедрую порцию на ладонь, растёр между пальцами, согревая. Потом посмотрел на Сынмина — тот лежал на спине, раскинувшись на простынях, ноги разведены, дыхание частое, но взгляд спокойный. Он ждал. — Я начну, — сказал Минхо тихо. — Если будет больно — скажи. Я остановлюсь. — Знаю, — ответил Сынмин. — Давай. Прохладный, скользкий палец коснулся входа. Сынмин вздрогнул от контраста температур — горячая кожа, холодная смазка, прохладные пальцы. Но не отстранился. Наоборот — чуть подался бёдрами вперёд, приглашая. Палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, по миллиметру. Мышцы сжались вокруг него, но не сопротивлялись. Тело помнило. Даже после месячного перерыва оно помнило эту форму, эту прохладу, это движение. — Хорошо? — спросил Минхо. — Да... Продолжай. Он добавил второй палец. Стенки растянулись, приняли, обхватили. Минхо двигал ими медленно, разводил, сгибал, искал внутри ту самую точку. И когда Сынмин вдруг застонал — низко, грудью, с закрытыми глазами, — он понял, что нашёл. --- Минхо вбивался в Сынмина во всю длину — глубоко, мощно, ритмично. Каждый толчок был выверен до миллиметра: он задевал простату ровно под тем углом, от которого парень сгибался пополам, закатывал глаза и стонал — беззвучно, широко раскрывая рот, но не издавая ни звука. Голосовые связки напрягались, на шее вздувались жилы, а из груди вырывался только хриплый, сдавленный выдох — как будто весь воздух разом покидал лёгкие. Он держался. Из последних сил, из чистого упрямства, из отцовского инстинкта, который не отключался даже сейчас. Нельзя, чтобы кто-то из детей проснулся. Хэсу спала в гнезде в спальне — к счастью, глубоким младенческим сном, на который не действовали ни шум, ни вибрация стен. Сона спала в детской через коридор — она спала крепко, но мало ли. Мало ли что может разбудить пятилетнего ребёнка среди ночи. Ритмичный стук изголовья о стену? Родительский стон? Скрип кровати? Нет, нельзя. Нельзя. Но Минхо, казалось, было фиолетово. Абсолютно. Вселенски. Космически фиолетово. Он потерялся где-то в своём древнем, змеином ритме, в том самом трансе, из которого его невозможно было выдернуть. Его бёдра двигались всё быстрее, всё резче. Член входил до основания и выходил почти полностью, чтобы снова толкнуться внутрь — глубоко, под тем самым углом, от которого Сынмин выгибался дугой и кусал губы до крови. Изголовье кровати начало стучать об стену. Сначала тихо — так, что только Сынмин слышал. Потом громче. Ритмичнее. Настойчивее. Бум. Бум. Бум. Как метроном. Как барабан. Как чёртов соседский перфоратор, который работает исключительно по ночам. — Минхо... — выдохнул Сынмин, хватая его за плечи. Но Минхо не слышал. Он был слишком глубоко в своём трансе — глаза закрыты, лицо отстранённо-сосредоточенное, как у хищника перед прыжком. Его бёдра двигались в бешеном ритме, и каждый толчок отдавался стуком изголовья о стену. Сынмин всхлипнул, вцепился пальцами в его плечи и попытался притянуть его ближе, чтобы хоть как-то уменьшить амплитуду. Бесполезно. Змей был неумолим. Он наклонился ниже, почти лёг на Сынмина, прижимая его к матрасу, и теперь толчки стали ещё глубже, ещё резче, ещё громче. Сынмин зажмурился и просто надеялся, что соседи за стеной спят как убитые. Или что они глухие. Или что они думают, будто у него за стеной просто передвигают мебель. В третьем часу ночи. Да. Именно так. Мебель. Сынмин кончил только от того, что Минхо давил на простату. Никаких прикосновений к члену, никакой стимуляции снаружи — только глубокие, выверенные толчки внутри, которые раз за разом задевали ту самую точку. Этого хватило. Волна накрыла его внезапно, резко, как удар током. Он даже не заметил, как подошёл к краю, — просто в какой-то момент тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг члена Минхо в последнем, отчаянном спазме, и из горла вырвался громкий, неконтролируемый стон. Но змей среагировал мгновенно. Его прохладная ладонь метнулась вверх и накрыла рот Сынмина, заглушая звук. Стон превратился в сдавленное, приглушённое мычание, которое вибрацией прошло сквозь пальцы. Сынмин зажмурился, его тело содрогалось в спазмах, а горячее семя выплёскивалось на собственный живот — раз, другой, третий. Он излился так сильно, что несколько капель попало на грудь и даже на подбородок. Ладонь Минхо всё ещё лежала на его губах, а его бёдра... его бёдра не останавливались. Он продолжал двигаться. В том же ритме. С той же глубиной. Как будто ничего не произошло. Как будто Сынмин не кончил только что, не выгнулся дугой, не излился на собственный живот. Член всё так же вбивался внутрь — теперь уже в сверхчувствительное, сжатое спазмами тело, — и каждое движение отдавалось острой, почти болезненной вспышкой удовольствия. — Мм... М-м-м!.. — промычал Сынмин в ладонь. Его руки вцепились в простыню, ноги дрожали, а перед глазами всё ещё плавали круги от оргазма. Но Минхо не дал ему передышки. Он перевернул Сынмина на живот — резко, но плавно, одним движением. Вышел на секунду, перевернул его, поставил на четвереньки, надавил ладонью на поясницу, заставляя прогнуться, и вошёл снова. Глубоко. До основания. Под новым углом. Сынмин застонал в подушку, вцепившись в наволочку зубами. Он был слишком чувствительным после оргазма — каждое движение внутри ощущалось как электрический разряд. Но Минхо не останавливался. Его бёдра вбивались в парня с той самой скоростью, от которой кровать снова заходила ходуном, а изголовье опять застучало о стену. На этот раз Сынмину было всё равно. Он просто лежал лицом в подушку, сжимая зубами ткань, и позволял змею брать его так, как тот хотел. А Минхо хотел. Его дыхание было хриплым, частым, почти звериным. Прохладные пальцы впивались в бёдра Сынмина, оставляя красные следы. Он наклонился ниже, коснулся губами его затылка, и в этом жесте было что-то почти нежное — контраст с тем, что он делал ниже пояса. — Ты в порядке? — выдохнул он. — Да... — прошептал Сынмин в подушку. — Продолжай... Ноги тряслись. Мелкой, противной дрожью, которая начиналась где-то в бёдрах и расходилась по всему телу, до самых кончиков пальцев. Сынмин больше не мог стоять на четвереньках — колени подогнулись, руки ослабли, и он рухнул на матрас, прижимаясь щекой к скомканной, мокрой от пота и слюны подушке. Тело не слушалось. Мышцы превратились в желе. Он чувствовал себя выжатым, опустошённым, разбитым — и одновременно наполненным до краёв. Минхо навис сверху. Он не дал разорвать контакт, не дал даже миллиметра расстояния — просто последовал за ним, как хищник за добычей, и его бёдра снова прижались к ягодицам Сынмина. Член всё ещё был внутри, всё ещё твёрдый, всё ещё пульсирующий. Пах змея бился о ягодицы парня с влажными, ритмичными шлепками — медленнее, чем раньше, но резче, глубже. Каждый толчок был как финальный аккорд, как последняя строка в симфонии. Сынмин сжимал эту несчастную подушку обеими руками. Пальцы вцепились в наволочку с такой силой, что ткань затрещала. Он зажмурился — не от боли, а от переизбытка ощущений. Всё его тело сейчас было одним сплошным нервом, оголённым проводом под напряжением. Каждое движение внутри отдавалось эхом где-то в позвоночнике, в корнях зубов, в кончиках пальцев ног. Он чувствовал, что змей на пределе. Не видел — именно чувствовал. По тому, как изменилось его дыхание: из ровного и глубокого оно стало частым, хриплым, рваным. По тому, как его прохладные пальцы сильнее впились в бёдра, оставляя синяки. По тому, как толчки стали медленнее, но тяжелее — каждое движение было осознанным, выверенным, как будто он хотел продлить этот момент до бесконечности, но тело уже не слушалось. А потом Минхо излился внутрь. Горячая волна заполнила Сынмина — много, очень много, — и он почувствовал, как член пульсирует внутри, выталкивая семя глубоко-глубоко. Змей замер на несколько долгих секунд, а потом рухнул на спину Сынмина всей своей тяжестью. Его прохладная грудь прижалась к горячей, потной спине, его дыхание — частое, хриплое — обжигало затылок, его сердце колотилось так громко, что Сынмин слышал его через их сцепленные тела. Они лежали так долго. Молча. Не двигаясь. Восстанавливая дыхание. Сынмин чувствовал, как семя Минхо вытекает из него, растекается по бёдрам, пачкает простыни, но ему было всё равно. Он был слишком измотан, чтобы думать о чём-то, кроме этого момента. А потом Минхо прошептал: — Я... Я люблю тебя... Сынмин замер. Его сердце пропустило удар. Он открыл глаза и уставился в скомканную подушку, не веря своим ушам. Минхо никогда не говорил этих слов. Никогда. За всё время — за месяцы близости, за недели беременности, за роды, за бессонные ночи с Хэсу, за все эти дурацкие разговоры на кухне и тихие вечера на диване. Он говорил «ты мой носитель», «ты моя пара», «ты мне нужен», «я скучал», «ты красивый». Но «я люблю тебя» — никогда. Сынмин уже смирился с тем, что змей, возможно, просто не умеет любить человеческой любовью. Что для него это всё — инстинкт, биология, древний договор. Но сейчас... сейчас эти слова прозвучали так просто, так тихо, так уязвимо. Как будто Минхо сам не ожидал, что скажет их. Как будто они вырвались сами, помимо его воли. Сынмин лежал неподвижно, всё ещё придавленный его телом, и чувствовал, как в груди что-то разрастается — горячее, светлое, огромное. Он хотел ответить. Хотел сказать, что тоже... что он давно уже... что он даже не помнит, когда это началось — может, в тот день в парке, может, в больнице, может, когда Минхо сидел на полу в ванной и смотрел, как течёт вода. Но слова застряли в горле. Он не умел говорить такое вслух. Не сейчас. Не так. — Ты ещё во мне, — прошептал парень, чувствуя, как член Минхо всё ещё пульсирует внутри, уже мягче, но всё ещё заполняя его. Семя, горячее и густое, медленно вытекало наружу, скатываясь по внутренней стороне бедра, но он не обращал на это внимания. Всё его внимание было сосредоточено на тяжести змея, придавившей его к матрасу, на прохладном дыхании в затылок, на словах, которые всё ещё эхом звучали в голове. Минхо приподнялся. Осторожно, опираясь на локти, чтобы не надавить слишком сильно. Его прохладная грудь отлепилась от горячей спины Сынмина, и холодный воздух скользнул между ними. Он посмотрел на парня — на его затылок, на раскрасневшуюся шею, на скомканную подушку, которую тот всё ещё сжимал обеими руками, — и вышел. Резким, быстрым движением, которое контрастировало со всей их медленной, тягучей близостью последних минут. Сынмин сжал подушку сильнее. Из горла вырвался сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. Он чувствовал, как опустевшее тело сжимается вокруг ничего, как семя вытекает быстрее, стоит только исчезнуть преграде, как прохладный воздух касается растянутого, влажного входа. Он остался лежать на животе, всё ещё не в силах пошевелиться, всё ещё дрожащий после всего, что между ними было. — Я люблю тебя, — повторил Минхо. Он не двигался. Стоял на коленях позади Сынмина, всё ещё обнажённый, всё ещё тяжело дышащий, с каплями пота на бледном лбу. Его тёмные, нечеловеческие глаза смотрели на парня — на его вздрагивающую спину, на красные следы от пальцев на бёдрах, на спутанные мокрые волосы, — и в этом взгляде было что-то, чего Сынмин не видел раньше. Уязвимость. Настоящая, глубокая, обнажённая уязвимость. Как будто он только что снял последний слой брони и теперь стоял перед ним — не древний наги, не бессмертный змей, а просто Минхо. Просто мужчина, который признался в любви и теперь ждал ответа. — Я никогда... — его голос дрогнул. — Никогда не говорил такие слова. Ты первый. Сынмин медленно, едва шевеля непослушными руками, перевернулся на бок и посмотрел на Минхо. Его глаза — карие, человеческие, уставшие — встретились с тёмными, нечеловеческими, наполненными страхом и надеждой. Он видел, как змей ждёт. Как он боится. Как он, проживший триста лет, прошедший через линьки, одиночество и потерю, сейчас боится больше всего на свете — что его не полюбят в ответ. — Ты первый человек за триста лет, которому я это сказал, — добавил Минхо тише. — Я не знаю, правильно ли... я не знаю, как у людей... Но я чувствую это. Вот здесь. — Он прижал ладонь к своей груди, туда, где у людей бьётся сердце. — Когда ты рядом. Когда ты смеёшься. Когда ты ворчишь. Когда ты держишь мою руку. Я чувствую это. И это не инстинкт. Это что-то другое. Сынмин смотрел на него, и в горле стоял ком. Он всё ещё не мог говорить — слова застревали, душили, не давали дышать. Но он протянул руку. Медленно, через силу — мышцы всё ещё дрожали, — взял прохладную ладонь Минхо и прижал к своим губам. Поцеловал костяшки. Закрыл глаза. — Я тоже, — прошептал он наконец, и его голос был хриплым, сорванным, едва слышным. — Я тоже тебя люблю. Дурак. — Я... Я не хочу уходить от тебя и Соны, — прошептал Минхо, и его голос дрогнул на имени девочки. — Я хочу быть с вами. С людьми. Жить как человек. Но... Он замолчал. Его прохладная ладонь, всё ещё зажатая в горячих пальцах Сынмина, чуть дрогнула. Он отвёл взгляд — туда, где на стене играли тени от уличного фонаря, где за окном шумел ночной город, такой чужой и такой родной одновременно. — Я не умею, — добавил он тихо. Почти шёпотом. Почти извиняясь. Сынмин лежал неподвижно, всё ещё прижимая его ладонь к своим губам. Он чувствовал, как слова Минхо повисают в воздухе — тяжёлые, горькие, наполненные чем-то, что змей носил в себе все эти месяцы, но никогда не показывал. — Всё это так странно, — продолжил Минхо, и теперь его голос звучал глухо, отстранённо, будто он говорил сам с собой. — Машины, которые рычат, но не живые. Дома, в которых живут сотни людей, но никто не знает друг друга. Лифты — коробки, которые ездят вверх-вниз без ног и колёс. Деньги — бумажки, за которые можно получить еду, но сама бумага несъедобная. Телефоны — маленькие пластиковые штуки, которые говорят чужими голосами. Я с трудом привык ко всему этому. Но не до конца. Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: — Иногда я всё ещё чувствую себя змеёй. Не наги. Просто змеёй. Которая заползла в чужой дом и притворяется человеком. И я боюсь, что однажды вы поймёте, что я не настоящий. Что я не смогу быть человеком. Что я всегда буду... этим. Сынмин медленно сел на кровати. Тело болело, мышцы ныли, но он не обратил внимания. Он взял лицо Минхо в ладони — горячие, чуть дрожащие после всего — и заставил его посмотреть себе в глаза. — Ты не притворяешься, — сказал он твёрдо. — Ты живёшь. Ты учишься. Ты надеваешь линзы и стрижёшь волосы, хотя тебе это не нужно. Ты читаешь Соне сказки, хотя сам не умел читать на нашем языке. Ты кормишь Хэсу из бутылочки, хотя она плюётся смесью тебе в лицо. Ты сидел на полу в ванной и смотрел, как течёт вода, потому что скучал по мне. Разве это не человеческое? Разве это не... настоящее? Минхо молчал. Его тёмные глаза блестели в полумраке — то ли от слёз, то ли от света фонаря за окном. — Ты не умеешь, — продолжил Сынмин. — Но ты учишься. Мы все учимся. Я не умел быть отцом, когда родилась Сона. Я не умел быть носителем, когда впервые лёг с тобой. Я не умел рожать яйца — и, наверное, до сих пор не умею. Но мы справляемся. Вместе. Ты, я, Сона, Хэсу. Мы — семья. И если тебе нужно время, чтобы привыкнуть к лифтам и телефонам, — у тебя есть это время. У тебя есть вся жизнь. Наша жизнь. Он погладил Минхо по щеке — там, где когда-то проступала чешуя, а теперь была просто бледная, гладкая кожа. — Ты настоящий, — сказал он. — Ты самый настоящий из всех, кого я знаю. Понял? Минхо закрыл глаза. Его плечи опустились, а из груди вырвался долгий, прерывистый выдох — как тогда, когда он нашёл Хэсу на диване. Облегчение. Принятие. Любовь. Что-то скатилось по щеке Минхо. Медленно, почти незаметно — тонкая дорожка влаги, которая блеснула в свете уличного фонаря. Он не сразу понял, что это. Провёл рукой по лицу — пальцы стали мокрыми. Слеза. Настоящая, горячая, солёная. Первая слеза за триста лет. Первая слеза, которую он пролил не от боли, не от линьки, не от усталости, а от чего-то совсем другого. От того, что переполняло его настолько, что тело просто не знало, как ещё это выразить. — Ты... — Сынмин осёкся. Его глаза расширились, а руки сами потянулись к лицу Минхо. — Ты чего плачешь? Минхо... Он не договорил. Вместо слов он прижал змея к себе — крепко-крепко, так, что затрещали рёбра. Обеими руками. Всем телом. Он обхватил его, как обхватывают то, что боятся потерять, — сильно, до побелевших костяшек, до хруста в суставах. Прижал его голову к своему плечу, зарылся носом в короткие белые волосы и замер. Минхо не сопротивлялся. Он обмяк в этих руках, как змея, которая наконец нашла тёплое место после долгой зимы. Его лицо уткнулось в изгиб шеи Сынмина, его прохладные губы коснулись горячей кожи, его пальцы вцепились в край футболки парня — той самой, которую Сынмин так и не успел снять. Он дрожал. Мелко, едва заметно, но Сынмин чувствовал эту дрожь каждой клеткой. — Я люблю тебя, — прошептал змей. Тихо. Почти неслышно. Но в этом шёпоте было больше смысла, чем во всех словах, которые он говорил раньше. Сынмин закрыл глаза. Его рука легла на затылок Минхо, гладила короткие пряди, а губы прижались к виску — легко, почти невесомо. — Я знаю, — ответил он так же тихо. — Я тоже тебя люблю. Ты, невыносимый, бессмертный, прилипчивый змей. Ты, который теряет дочь и находит её на диване. Ты, который не умеет пользоваться лифтом, но умеет быть отцом. Ты, который плачешь впервые за триста лет. Я люблю тебя. И никуда не уйду. Никогда. Они сидели в тишине ночной спальни — два человека, которые нашли друг друга через пропасть веков, через жару июля, через укус пчелы, через боль, страх и яйца. В люльке спала их дочь — маленькая Хэсу, беловолосая и кареглазая, умеющая превращаться в змею и менять цвет глаз по желанию. В детской, обнимая плюшевого зайца, спала Сона — старшая сестра. А в спальне, прижавшись друг к другу, сидели двое, которые когда-то встретились в парке у большого камня, и даже не догадывались, чем всё обернётся.