Секрет Ким Сынмина

Глава 6. Это был ад для Сынмина. Тело как будто разрывалось изнутри — не так, как при растяжении во время секса, не так, как при двойном проникновении. Иначе. Глубже. Первобытнее. Мышцы сокращались сами, без его воли, выталкивая наружу то, что росло внутри него месяц. Каждое сокращение отдавалось вспышкой боли где-то в позвоночнике, в корнях зубов, в кончиках пальцев. Он не кричал — не было сил. Только скулил, вцепившись в бортик ванны, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с водой и потом. Минхо помогал ему. Он был рядом каждую секунду — держал за плечи, гладил по спине, шептал что-то на ухо. А потом его тело начало меняться. Прямо в ванной, прямо в тёплой воде, которая уже окрасилась в розоватый оттенок. Кожа пошла рябью, чешуя проступила на плечах и предплечьях, ноги слились в мощный белый хвост, который обвил бёдра Сынмина, поддерживая, фиксируя, не давая соскользнуть. Минхо стал полузмеем — наполовину человек, наполовину змей, — и в этой форме он был ближе к своей истинной природе. Ближе к тому, что нужно было сделать. Он прижался к Сынмину со спины — прохладная грудь к горячей, дрожащей спине, хвост вокруг ног, руки на животе. Его ладони надавили на тугой, округлившийся купол — мягко, но настойчиво, помогая мышцам выталкивать первое яйцо. — Давай, — прошептал он в ухо Сынмину. — Оно уже близко. Я чувствую. Сынмин всхлипнул. Он не знал, как это делать, — его тело делало всё само. Мышцы сократились снова, и на этот раз он почувствовал движение — не внутри, а уже снаружи, там, где раскрывался вход. Первое яйцо выходило. Медленно, неумолимо, растягивая его до предела. Получилось. Первое вышло. С влажным, хлюпающим звуком оно скользнуло в воду, в ладони Минхо, которые тут же подхватили его — осторожно, почти благоговейно. Сынмин простонал — громко, облегчённо, сдавленно, — и его тело обмякло, отпуская напряжение. Перед глазами всё плыло, голова кружилась, но он чувствовал тёплую воду и прохладные руки Минхо, и этого было достаточно, чтобы держаться. — Первое, — выдохнул Минхо, поднося яйцо ближе, чтобы Сынмин мог его увидеть. — Смотри. Оно прекрасно. Ты справился. Сынмин с трудом разлепил веки. Яйцо было белым, с перламутровым отливом, размером с гигантское куриное. Оно светилось в полумраке ванной, как луна, как жемчужина, как что-то невероятно хрупкое и живое. Он смотрел на него и не мог поверить, что это вышло из него. Что он это сделал. Что это — его. — Второе, — напомнил Минхо, осторожно положил яйцо в воду — Ещё одно. --- Сынмин орал. Сорванным, хриплым, отчаянным голосом, который эхом метался между кафельных стен и тонул в шуме воды. Он произносил все маты мира, которые знал, — а знал он их немало. Строительная площадка научила. — Сука... Блять... Твою мать... — он всхлипывал, хватая ртом влажный воздух. — Это всё ты... Ты, чёртов змей... Гадюка подколодная... Я тебя убью... Честное слово, убью... — Конечно, — Минхо прижимался к нему со спины, его хвост обвивал ноги Сынмина, не давая соскользнуть в воду. — Обязательно. Но сначала — второе яйцо. — Да пошёл ты!.. Ах, блять!.. Его пальцы вцепились в руки Минхо с такой силой, что ногти оставили красные полумесяцы на прохладной коже. Он держался за змея, как за единственную опору в мире, который в этот момент состоял только из боли и давления. Минхо не возражал. Он позволял Сынмину ломать себе пальцы, позволял крыть его последними словами, позволял выплёскивать всю эту агонию — и продолжал помогать. Его ладони надавливали на живот, направляя, подталкивая, ускоряя процесс. — Давай, ещё немного... Оно уже близко... Я вижу... — Ты видишь?! — взвизгнул Сынмин. — Тебе хорошо — ты смотришь! А я рожаю через задницу два змеиных яйца! Как я вообще до такого докатился?! Это всё ты! Он не договорил — Минхо скрутил его пополам, и второе яйцо вышло. Быстрее, чем первое. Легче. Оно выскользнуло в воду, в подставленные ладони Минхо, и Сынмин почувствовал, как напряжение уходит — резко, обрушиваясь, как подрезанная струна. Перед глазами всё поплыло. Звуки стали глухими, далёкими, будто через вату. Он услышал, как Минхо что-то говорит — кажется, «ты справился», кажется, «они прекрасны», — но слов уже не разбирал. Сынмин отключился. Без предупреждения. Без переходов. Просто был — и не стало. Его тело обмякло в руках Минхо, голова безвольно упала на плечо змея, и он провалился в темноту — глубокую, мягкую, без снов. Минхо замер. На секунду в его груди что-то оборвалось — страх, холодный и острый, пронзил его, как нож. Но он услышал дыхание. Ровное, глубокое, спокойное. Сынмин не умер. Он просто уснул. Выдохся и уснул, как спят люди после невыносимых усилий. Минхо аккуратно отложил второе яйцо к первому. Два белых, перламутровых шара лежали рядом, и от них исходило слабое, едва уловимое свечение. Жизнь. Их жизнь. Он посмотрел на них, и что-то древнее, глубокое внутри него отозвалось — гордость? Нежность? Он не знал слов для этого. Но это было сильнее всего, что он чувствовал за триста лет. А потом он перевёл взгляд на Сынмина. Тот лежал в его руках — бледный, мокрый, обессиленный, с кругами под глазами и всё ещё вздрагивающими ресницами. Минхо коснулся губами его виска — легко, почти невесомо. — Ты справился, — прошептал он. — Ты невероятный. Минхо отнёс парня в спальню. Сынмин был без сознания — лёгкий, обмякший, абсолютно обессиленный. Змей аккуратно уложил его на кровать, стараясь не потревожить, накрыл одеялом до подбородка. Постоял секунду, глядя на бледное, осунувшееся лицо, на мокрые ресницы, всё ещё вздрагивающие во сне, на искусанные губы. Потом наклонился и коснулся прохладными губами горячего лба. — Спи, — прошептал он. — Ты заслужил. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В ванной всё ещё было влажно и тепло. Пар оседал на кафеле, вода в ванне остывала, окрашенная в бледно-розовый. Минхо вытащил яйца из воды — осторожно, по одному, держа их в ладонях, как величайшую драгоценность. Сначала первое, потом второе. Он вытер их мягким полотенцем, убирая капли воды с перламутровой скорлупы, и сел на край ванны, чтобы рассмотреть каждое. Первое яйцо было чуть больше второго. Идеально овальное, с гладкой, блестящей скорлупой, которая переливалась в свете лампы, как лунный камень. От него исходило тепло — слабое, но ощутимое. И внутри что-то пульсировало. Жизнь. Настоящая, живая, трепещущая. Минхо прижал яйцо к груди и закрыл глаза, чувствуя, как ровно и сильно бьётся внутри крошечное сердце их ребёнка. Он положил первое яйцо в самодельное гнездо из полотенец, которое приготовил заранее. Тёплое, мягкое, уютное. То, что нужно для первых дней. А потом взял второе. Он смотрел на него долго. Очень долго. Его ладонь лежала на скорлупе, пальцы вслушивались, искали, ждали. Но внутри было тихо. Ни пульсации. Ни тепла. Ни движения. Как будто оно было пустое. Как будто жизнь, которая должна была там зародиться, так и не проснулась. Змеёныш погиб. Минхо сидел на краю ванны, держа в руках мёртвое яйцо, и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Тихо. Беззвучно. Как старая кожа во время линьки — только эта кожа была его сердцем. Второй ребёнок. Второй шанс для его рода. Второе маленькое солнце, которое они с Сынмином создали вместе, — его больше не было. Он не плакал. Змеи не плачут. Но он сидел и смотрел на яйцо, и в его груди разрасталась холодная, тяжёлая пустота. Что он скажет Сынмину? Как он объяснит человеку, который только что прошёл через ад, что одно из двух яиц, которые он выносил и родил в муках, — пустое? Что их ребёнок умер, даже не успев родиться? Минхо прижал яйцо ко лбу и закрыл глаза. Он не знал, сколько просидел так. Минуту. Час. Вечность. Вода в ванне остыла окончательно. Пар рассеялся. А он всё сидел и держал в руках то, что должно было стать жизнью, но стало только скорлупой. --- Сынмин проснулся через часа три. Медленно, тяжело, будто выплывая из густого тумана. Он открыл глаза и не понял, где находится. Потолок был знакомым, но всё остальное — чужим. Тело казалось ватным, в голове шумело, во рту пересохло. Он проморгался, пытаясь сообразить, что произошло. Садик. Сона. Дверь. Боль. Ванная. Яйца. Точно. Яйца. Он откинул одеяло и замер. Живота не было. Совсем. Он провёл ладонью по животу — непривычно плоскому, почти чужому. Значит, это был не сон. Всё произошло на самом деле. Он действительно родил. Через задний проход. Два змеиных яйца. — Охренеть, — прошептал он. Где Минхо? Он привстал на ноги и тут же пошатнулся — колени подогнулись, перед глазами поплыли круги. Пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не грохнуться. Устоял. Выдохнул. Пошёл. Медленно, держась за стену, как старик после долгой болезни. Каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота и где-то ещё. Дверь в ванную была приоткрыта. Сынмин толкнул её и вошёл. Минхо сидел на полу. Прямо на холодном кафеле, скрестив ноги, в одних домашних штанах. Его спина была сгорблена, плечи опущены, белые короткие волосы падали на лицо. Перед ним, в гнезде из полотенец, лежали два яйца. Белые, перламутровые, блестящие в свете лампы. Одно чуть больше, другое чуть меньше. Минхо смотрел на них, не отрываясь. Он не услышал, как Сынмин вошёл. Или услышал, но не обернулся. Сынмин медленно опустился рядом с ним на пол, чувствуя, как холодный кафель обжигает босые ступни. Он перевёл взгляд с Минхо на яйца и обратно. — Что случилось? — спросил он тихо. — Что-то не так? Минхо не ответил. Его пальцы коснулись второго яйца — того, что было чуть меньше. Он погладил скорлупу, и в этом жесте было столько нежности и горя одновременно, что у Сынмина сжалось сердце. — Я не чувствую в нём жизни, — произнёс Минхо глухо. — Оно пустое. Сынмин замер. Его взгляд метнулся ко второму яйцу. Он смотрел на него, пытаясь увидеть разницу, но со стороны оба выглядели одинаково — просто яйца. Белые, гладкие, красивые. Одинаковые. Но одно из них было мёртвым. — Как... — его голос сорвался. — Как такое могло случиться? Ты же говорил, что оба... что ты чувствовал тепло... что их два... — Я чувствовал, — Минхо наконец поднял на него глаза. В них стояла такая боль, что Сынмину стало страшно. — Всё это время я чувствовал два источника тепла. Но либо один из них был слабее с самого начала, либо... что-то пошло не так. Линька. Яд. Слишком много семени. Слишком долгий процесс. Я не знаю, Сынмин-а. Я не знаю. Я только чувствую, что здесь никого нет. Он взял второе яйцо в ладони и прижал к груди, как ребёнка. Белая скорлупа блестела в свете лампы, и со стороны казалось, что оно живое. Но внутри была тишина. Сынмин смотрел на него и не знал, что сказать. Он прошёл через боль, через страх, через унижение — и вот результат. Один живой. Один мёртвый. Природа распорядилась так, как ей было угодно. Но от этого было не легче. Совсем не легче. — Это не твоя вина, — тихо сказал он. — Я знаю, — ответил Минхо. — Но от этого не легче. Минхо опустил голову на колени, и прижимал яйцо к груди. Со стороны выглядело как будто змей плакал. Но он просто прикрыл глаза. Сердце Сынмина сжалось от это вида. Их второй ребёнок... Он умер, так и не успев родиться. --- Вечером Сона придёт из садика. Эта мысль билась в голове Сынмина, как муха о стекло. Она войдёт в квартиру, скинет сандалии, побежит в гостиную — и увидит яйцо. Живое, перламутровое, размером с гигантское куриное, лежащее в гнезде из полотенец прямо посреди их спальни. И что он ей скажет? «Солнышко, это мы с дядей Минхо завели домашнего питомца. Он пока в скорлупе, но скоро вылупится и будет с тобой играть»? Или, может, сразу правду: «Понимаешь, дочка, папа родил яйцо. Да, через попу. Нет, папа не сошёл с ума. Это всё дядя Минхо, он вообще-то змей, но ты не говори никому в садике»? Сынмин сидел на диване, откинувшись на подушки, и массировал виски. Голова раскалывалась. Низ живота всё ещё ныл, но уже терпимо — он отошёл к вечеру, хоть и двигался пока осторожно, как фарфоровая кукла. Он смотрел, как Минхо перенёс живое яйцо из ванной в спальню — вместе с полотенцами, вместе с самодельным гнездом, — и аккуратно поставил его на тумбочку у кровати, подальше от сквозняков. Второе яйцо, пустое, он оставил в ванной, накрыв полотенцем. Сынмин не спрашивал, что он собирается с ним делать. Боялся спрашивать. Боялся ответа. Минхо был сам не свой. Сынмин видел это по тому, как он двигался — без привычной плавной грации, а дёргано, резко. Как подолгу замирал у гнезда, глядя на яйцо, и в его тёмных глазах плескалось что-то тяжёлое, тёмное, почти траурное. Как он не реагировал на вопросы — или реагировал с задержкой, будто его мысли были где-то далеко. Он потерял ребёнка. Да, второго, да, того, что даже не успел начать жить, — но он его потерял. И Сынмин, глядя на него, понимал: это горе. Настоящее, змеиное или человеческое — какая разница. Горе есть горе. — Минхо, — позвал он тихо. Змей обернулся не сразу. Его рука всё ещё лежала на яйце, пальцы поглаживали скорлупу круговыми движениями — как он гладил живот Сынмина все эти недели. — Что? — Иди сюда. Минхо помедлил. Потом оторвался от гнезда и подошёл к дивану. Сел рядом — без привычной кошачьей грации, а тяжело, устало, как обычный человек. Сынмин посмотрел на него — на осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на пальцы, которые всё ещё дрожали, — и вдруг, сам не зная зачем, положил ладонь поверх его ладони. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — С Соной. И с яйцом. И с... остальным. Минхо поднял на него глаза. В них всё ещё стояла боль, но где-то глубоко, на самом дне, мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Ты не жалеешь? — спросил он тихо. — Обо всём? Обо мне? О яйцах? О том, что согласился? Сынмин задумался. Не на секунду — на целую минуту. Он вспомнил парк, жару, маленькую белую змею в траве. Вспомнил больницу, Сону без сознания, свой ужас. Вспомнил первую ночь с Минхо — грубую, выматывающую, страшную. Вспомнил, как они сидели в ванной, и змей смотрел на воду из крана, потому что скучал по нему. Вспомнил его новую стрижку, карие линзы, то, как он читал Соне сказки. Вспомнил, как он держал его за руку, пока яйца выходили наружу. Вспомнил всё. — Нет, — сказал он наконец. — Не жалею. Сынмин прижался к Минхо и положил голову на его плечо. --- Сона бегала по дому, как маленький ураган. Она только что вернулась из садика — раскрасневшаяся, с растрёпанными косичками, в перепачканном пластилином сарафане. Плюшевый заяц болтался под мышкой, сандалии разлетелись в разные стороны ещё в прихожей, а сама она уже носилась по гостиной, проверяя, всё ли на месте за время её отсутствия. — Пап! А где твой живот? — она замерла посреди комнаты и уставилась на отца. Сынмин стоял у кухонного стола, нарезая овощи для ужина. Он замер с ножом в руке. Вот он. Вопрос, которого он боялся. Сона смотрела на него своими большими, карими, невинными глазами и ждала ответа. А он стоял как идиот с помидором в одной руке и ножом в другой и не знал, что сказать. Правду? «Понимаешь, солнышко, папа носил в себе два змеиных яйца, а сегодня утром родил их через попу. Поэтому живота больше нет». Нет. Определённо нет. — Я... — он запнулся, лихорадочно придумывая ответ. — Я похудел. Сона наклонила голову набок, разглядывая его с подозрением. — Похудел? За один день? — Ну... да. Быстро похудеть — это возможно. Если много бегать. И мало кушать. И... и делать зарядку. — Ты делал зарядку? — Да. Очень много зарядки. Всё утро. Сона посмотрела на него ещё секунду, а потом засмеялась — звонко, заливисто, на весь дом. — Папа-толстячок похудел! — объявила она радостно. — Теперь ты не толстячок! Ты снова обычный папа! — Да, — выдохнул Сынмин, чувствуя, как отпускает напряжение. — Теперь я снова обычный папа. Сона, удовлетворившись ответом, развернулась и побежала дальше — в спальню, к Минхо. Сынмин проводил её взглядом и вдруг осознал: она ещё не видела яйцо. Оно лежало в спальне, на тумбочке, в гнезде из полотенец. И Минхо, который сидел там же, охраняя его, как дракон сокровище. — Сона, подожди! — крикнул он, бросая нож и помидор. Но было поздно. Она уже добежала до двери спальни и распахнула её. — Дядя Минхо, я... — она замерла на пороге спальни и увидела яйцо. Её глаза расширились. Маленький рот приоткрылся. Плюшевый заяц выпал из рук и шлёпнулся на пол, забытый и ненужный. На тумбочке, в гнезде из мягких полотенец, лежало Оно — большое, белое, перламутровое, переливающееся в свете лампы, как драгоценный камень. Сона ахнула и бросилась вперёд с тем безудержным детским восторгом, который не знает ни страха, ни осторожности. Она хотела схватить его, потрогать, прижать к себе — как она делала со всем, что ей нравилось. Но Минхо остановил её. Мягко, но непреклонно. Он подхватил девочку на руки — та взвизгнула от неожиданности и тут же затихла, оказавшись на уровне его груди. Прохладные руки держали её крепко, но нежно, а тёмные глаза смотрели серьёзно. — Осторожно, — сказал он тихо. — Его нельзя хватать. Оно хрупкое. И очень важное. — Что это? — выдохнула Сона, не отрывая взгляда от яйца. Её пальчики вцепились в футболку Минхо, она вытянула шею, пытаясь рассмотреть поближе. — Какое большое яичко. Оно настоящее? Откуда оно? Это ты его принёс? А кто его снёс? Птичка? Она задавала вопросы со скоростью пулемёта, не дожидаясь ответов. Минхо чуть улыбнулся — той самой редкой, мягкой улыбкой, — и перевёл взгляд на Сынмина, который как раз появился в дверях спальни, запыхавшийся и встревоженный. — Это яйцо, — сказал Минхо, обращаясь к Соне, но глядя на Сынмина. — Оно... особенное. Внутри него растёт ребёнок. Мой. Сона нахмурилась. Её бровки сошлись в маленькую складку, и она наклонила голову набок. — Ваш ребёнок? — переспросила она. — А разве мальчики могут рожать? Они переглянулись. Сынмин стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрел на Минхо. Минхо всё ещё держал Сону на руках — маленькую, лёгкую, доверчиво прижимающуюся к его плечу. И между ними, в этом взгляде, произошёл безмолвный разговор. Такой, какой бывает только между людьми, которые прошли через что-то большое вместе. Через страх, через боль, через рождение и смерть. Они днём обсуждали как расскажут ребёнку, потому что прятать яйцо было не вариант, особенно когда из него вылупится змея. — Надо рассказать, — сказал Сынмин одними губами. Минхо едва заметно кивнул. Он опустил Сону на пол — бережно, аккуратно, как фарфоровую куклу, — и присел перед ней на корточки. Теперь их лица были на одном уровне. Тёмные, змеиные глаза смотрели в карие, детские, доверчивые. — Сона, — сказал он тихо. — Мы с твоим папой хотим тебе кое-что рассказать. Это тайна. Очень большая тайна. Ты должна пообещать, что никогда и никому её не расскажешь. Даже лучшей подружке. Даже воспитательнице. Даже бабушке с дедушкой. Это только наше. Семейное. Ты понимаешь? Сона перевела взгляд с Минхо на отца. Сынмин опустился на корточки рядом — так, что теперь они втроём сидели на полу спальни, в маленьком кругу, отгороженном от всего мира. — Это очень важно, солнышко, — добавил Сынмин. — То, что мы сейчас расскажем, может показаться тебе странным. Или даже страшным. Но ты не бойся. Всё хорошее. Правда. Сона посмотрела на них обоих и медленно, серьёзно кивнула. Она чувствовала важность момента — дети всегда чувствуют такие вещи. — Я обещаю, — сказала она. — Никому не расскажу. Даже зайке. — И она для убедительности прижала плюшевого зайца к груди. — Помнишь, — сказал Минхо тихо, — в парке была очень жаркая погода? Ты бегала по траве, ела мороженое, а потом залезла на большой камень и прыгнула вниз. И ты увидела в траве змею. Белую. Маленькую. Которая пряталась от солнца. Сона замерла. Её глаза расширились, рот приоткрылся. Она медленно-медленно перевела взгляд на яйцо в гнезде, потом снова на Минхо, потом на отца. — Ты сказала: «Папочка, ей жарко», — продолжил Минхо. — А твой папа открыл бутылку с водой и полил меня. Хотя мог пройти мимо. Мог ударить палкой. Мог испугаться. Но он не прошёл. Он спас меня. И ты тоже спасла — ты помахала мне рукой и сказала: «Пока, беленькая. Не болей». Он замолчал. В спальне было так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран. — Это был ты? — прошептала Сона. — Та змейка... это был ты? — Да, — сказал Минхо. — Это был я. Я наги. Древний змей. Я могу превращаться в человека и обратно. Я жил в лесу триста лет, и в тот день мне было очень плохо. Я изнывал от жары. А вы с папой спасли меня. И тогда я понял, что вы — особенные. Что я хочу быть с вами. Защищать вас. Помогать вам. Сона слушала, не моргая. Её маленькие пальчики всё ещё сжимали плюшевого зайца, но взгляд был прикован к Минхо. — А яйцо? — Сона перевела взгляд на гнездо. — Откуда оно? Минхо посмотрел на Сынмина. Тот едва заметно кивнул. — Такие, как я, откладывают яйца, — сказал Минхо. — Когда встречают кого-то, с кем хотят создать семью. Я встретил твоего папу и встретил тебя. И у нас появилось это яйцо. Оно... от нас двоих. От меня и от твоего папы. Он говорил медленно, осторожно, но честно. Не вдаваясь в подробности, которые пятилетнему ребёнку знать не нужно. Сона слушала, не перебивая. Потом спросила: — А как оно появилось? Оно было... Сынмин поперхнулся воздухом. — Нет, — быстро сказал Минхо, прежде чем Сынмин успел что-то ляпнуть. — Папа просто заботился о нём. Оно было в специальном месте, а теперь оно здесь. И теперь о нём будем заботиться мы все. Сона кивнула, будто этот ответ её полностью устроил. Потом повернулась к отцу. — Пап, а кто внутри? Мальчик или девочка? — Мы пока не знаем, солнышко, — ответил Сынмин, голос которого чуть дрожал. — Узнаем, когда вылупится. — А когда вылупится? — Через несколько недель, — сказал Минхо. — Нужно, чтобы яйцо лежало в тепле и покое. Я буду заботиться о нём. Но ты тоже можешь помогать, если захочешь. — Захочу! — тут же воскликнула Сона. --- Сона после садика прибегала в спальню и первым делом мчалась к яйцу. Это стало ритуалом — она скидывала сандалии ещё в коридоре, швыряла рюкзак куда-то в угол и, не успев переодеться, бежала по коридору, стуча босыми пятками по ламинату. Минхо, который теперь почти всё время проводил в спальне рядом с гнездом, уже привык к этому топоту и едва успевал отодвинуться, чтобы девочка не сбила его с ног. — Привет, яичко! — говорила она, забираясь на кровать и устраиваясь рядом с тумбочкой. — Это я, твоя сестра Сона. Я пришла. Как ты тут без меня? Не скучало? Яйцо, разумеется, молчало. Но Сону это нисколько не смущало. Она клала ладошку на тёплую скорлупу, гладила её круговыми движениями и рассказывала о своём дне. О том, что они лепили из пластилина. О том, что мальчик Сону дёрнул её за косичку и получил от воспитательницы. О том, что на обед была невкусная рыба, но она всё равно съела, потому что бабушка говорит — надо хорошо кушать, чтобы вырасти большой. Она приносила игрушки. Сначала плюшевого зайца — усадила его рядом с гнездом и строго наказала охранять яйцо, пока она в садике. Потом притащила куклу в розовом платье — поставила с другой стороны, чтобы яичку было веселее. Потом приволокла целую коробку пластилина и начала лепить разноцветные шарики, выкладывая их вокруг гнезда, как гирлянду. — Это украшения, — объяснила она Минхо, который наблюдал за ней с лёгкой улыбкой. — Чтобы красиво было. Яичку надо красиво. Оно же ребёнок. А дети любят красивое. Однажды вечером, когда Сынмин пришёл с работы и заглянул в спальню проведать своих, он увидел такую картину: Сона лежала на животе поперёк кровати, подперев голову ладошками, и смотрела на яйцо. Минхо сидел на полу рядом с тумбочкой и молча слушал, как она разговаривает с будущим братом или сестрой. А вокруг гнезда уже выстроился целый игрушечный город: заяц-охранник, кукла-принцесса, пластилиновые шарики, маленькая резиновая уточка и даже игрушечная машинка, которую Сона откопала где-то в своих старых запасах. — Пап, — сказала она, заметив его в дверях, — я хочу, чтобы там была сестрёнка. Я буду с ней играть. В куклы, в больницу. Я научу её рисовать солнышко. И косички заплетать. И песни петь. Я буду самой лучшей старшей сестрой, честное слово. Сынмин стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и светлое. Его дочь. Его маленькая, храбрая, любящая дочь, которая приняла всё это безумие как должное. Которая не испугалась змеи, не испугалась яйца, не испугалась того, что её папа теперь живёт с каким-то странным беловолосым существом из другого мира. Которая просто хотела быть старшей сестрой. — Может быть, и сестрёнка, — сказал он, подходя к кровати и опускаясь рядом с ней на колени. — А может, братик. Мы не знаем. Но кто бы там ни был — ему очень повезло, что у него такая сестра, как ты. — Думаешь? — Сона подняла на него свои карие, совсем как у него, глаза. — Уверен. Она просияла и снова повернулась к яйцу, положив ладошку на скорлупу. — Слышишь, — прошептала она. — Папа сказал, тебе повезло. У тебя самая лучшая сестра. Это я. Ты там расти давай, я жду. --- Прошла неделя. Жизнь вошла в спокойное, почти обыденное русло — насколько это вообще было возможно в квартире, где на тумбочке в спальне лежало змеиное яйцо. Сона каждое утро перед садиком забегала проведать «сестрёнку» и каждый вечер докладывала игрушки к гнезду. Минхо почти не отходил от яйца, спал рядом с ним, гладил скорлупу, разговаривал шёпотом. Сынмин вернулся на работу — отпуск кончился, да и деньги были нужны. Они начали привыкать. Они почти стали нормальной семьёй. Этим утром Сона сидела на кухне и завтракала. На столе стояла тарелка с рисовой кашей, стакан молока и надкусанный бутерброд с сыром. Сона болтала без умолку. Минхо сидел напротив, подперев голову рукой, и слушал её с лёгкой улыбкой, изредка вставляя короткие «да» и «конечно». Сынмин стоял у плиты, помешивая свой кофе, и думал о том, что это — вот это самое утро, с кашей, бутербродами и детской болтовнёй, — и есть счастье. Из спальни зазвонил телефон. — Я сейчас, — сказал Сынмин, ставя чашку на стол. Он прошёл по коридору, толкнул дверь спальни и вошёл. Телефон надрывался где-то на тумбочке, вибрируя и сползая к краю. Сынмин схватил его, посмотрел на экран — звонил прораб, наверное, по поводу новых чертежей, — но ответить не успел. Звонок сбросился. Он чертыхнулся, собираясь перезвонить, и вдруг замер. Что-то было не так. По его ноге что-то проползло. Мягкое. Слегка холодное. Оно скользнуло по босой ступне, обвилось вокруг щиколотки, поползло выше — по голени, к колену. Сынмин замер, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Он медленно, очень медленно опустил взгляд вниз. По его ноге ползла змея. Маленькая, тонкая, размером с его ладонь. Белая, с серебристым отливом, с крошечными тёмными глазками и вертикальными зрачками. Она обвилась вокруг его голени, подняла голову и посмотрела прямо на него. Высунула раздвоенный язычок. Замерла. Сынмин закричал. Он не хотел кричать — это вышло само. Громко, от неожиданности, от шока, от того, что по его ноге ползёт, чёрт возьми, новорождённая змея, и смотрит на него, и шевелит языком, и, кажется, совершенно не собирается слезать. На кухне что-то грохнуло — кажется, Минхо опрокинул стул. Через секунду он уже был в спальне, влетев в дверь с такой скоростью, что та ударилась о стену. За ним, разумеется, бежала Сона — с бутербродом в руке и с круглыми от любопытства глазами. Минхо мгновенно оценил ситуацию. Его взгляд метнулся от расколотого яйца к ноге Сынмина, к маленькой белой змейке, которая обвилась вокруг голени, — и его лицо озарилось таким выражением, какого Сынмин никогда раньше не видел. Трепет. Восторг. Нежность. Облегчение. Всё сразу. Он шагнул вперёд, опустился на корточки и аккуратно, двумя руками, подхватил змеёныша. Маленькая змея тут же обвилась вокруг его пальцев, заскользила по ладони, зарылась в рукав, высунула голову и снова посмотрела на Сынмина. — Вылупился, — выдохнул Минхо, и его голос дрогнул. — Ты только посмотри. Он вылупился. Живой. Здоровый. Прекрасный. Он не сразу это осознал — мозг ещё был занят прорабом, чертежами, кофе, который остывал на кухне. Но периферийное зрение зацепилось за что-то неправильное, и он медленно, очень медленно повернул голову к тумбочке. Яйцо было открыто. Скорлупа раскололась на две неровные половинки, нижняя часть осталась в гнезде, верхняя сдвинулась в сторону. Гнездо из полотенец было пустым. Змеёныш вылупился. Сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму. Страх уходил, сменяясь чем-то другим — изумлением, облегчением, недоверием. Он вылупился. Их ребёнок вылупился. И первым делом заполз на ногу к своему... папе? Носителю? Отцу? К тому, в ком рос все эти недели. К тому, кто его родил. — Можно я посмотрю?! Можно?! — Сона протиснулась мимо Сынмина и подбежала к Минхо. Её бутерброд был забыт где-то на полу, глаза сияли. — Ой, какой маленький! Какой хорошенький! Пап, смотри, он беленький! Как дядя Минхо! А глазки чёрненькие! А язычок! Он показывает язычок! Змеёныш, словно отвечая ей, снова высунул раздвоенный язычок и зашевелил им в воздухе. Сона засмеялась — звонко, заливисто, на весь дом. Сынмин наконец выдохнул. Положил телефон на тумбочку, подошёл ближе и заглянул в ладони Минхо. Маленькая змея лежала там, свернувшись кольцами, и смотрела на него тёмными, совсем как у Минхо, глазами. — Привет, — сказал Минхо тихо. — Ты напугал папу, знаешь об этом? Змеёныш моргнул. Медленно, по-змеиному. И снова высунул язычок. --- Вечером после работы и садика Сынмин стоял в дверях спальни, привалившись плечом к косяку, и смотрел на Минхо. Змей сидел на кровати, скрестив ноги, и держал в ладонях змеёныша — маленького, белого, с серебристым отливом. Крошечная змея обвилась вокруг его пальцев, свернулась кольцами на ладони и, кажется, спала. Её чешуя блестела в свете лампы, а крошечный раздвоенный язычок иногда высовывался и тут же прятался обратно, будто ей снилось что-то вкусное. — Он... он превратится в человека? — спросил Сынмин тихо, чтобы не разбудить змеёныша. Минхо поднял голову. Его лицо было задумчивым, почти тревожным. — Не знаю, — ответил он. — Когда я вылупился, через пару часов я превратился в человека. Мой отец говорил, что я почти сразу принял человеческую форму. Это естественно для наги. Инстинкт. А он... — Минхо перевёл взгляд на маленькую змею в своих ладонях. — Он не хочет. Или не может. Я не понимаю. Сынмин подошёл ближе и сел на край кровати. Он смотрел на змеёныша — на крошечные чешуйки, на закрытые глазки, на хвостик, который чуть подрагивал во сне. Их ребёнок. Живой, здоровый, тёплый. Но почему-то не превращается. Почему-то остаётся змеёй. — Может, ему нужно время? — предположил он. — Ты говорил, что твоя линька длилась днями. Может, у детей это тоже не сразу. — Может быть, — сказал Минхо, но в его голосе не было уверенности. Он гладил змеёныша кончиком пальца по спине, и в этом жесте было столько нежности, что у Сынмина сжалось сердце. — Просто... я боюсь. — Чего? — Что он не сможет. Что он навсегда останется змеёй. Что я сделал что-то не так с семенем. Или что твоё человеческое тело... не дало ему того, что нужно для превращения. — Эй, — Сынмин положил ладонь на руку Минхо. — Ты сам сказал: он живой и здоровый. Всё остальное — вопрос времени. Он только вылупился. Дай ему освоиться. Может, завтра превратится. Может, через неделю. А если нет... Мы справимся. Мы уже справлялись с вещами и похуже. Минхо поднял на него глаза. В них всё ещё была тревога, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — благодарность. Или надежда. Или всё сразу. — Ты прав, — сказал он тихо. — Спасибо. --- Суббота. Сынмин планировал наконец-то выспаться. Впервые за долгое время: работа не висела над душой, Сона осталась с ночёвкой у бабушки с дедушкой, яйцо благополучно проклюнулось, змеёныш был здоров и активен, а впереди маячили два выходных дня, которые можно было посвятить ничегонеделанию. Никаких будильников. Никаких звонков от прораба. Никаких «пап, я есть хочу» в семь утра. Только он, кровать и одеяло. Но не тут-то было. Ранним утром — часов в шесть, когда за окном только-только начинало сереть, а город ещё спал, — тишину разорвал громкий, пронзительный детский плач. Не хныканье, не кряхтение, а самый настоящий, требовательный, голодный крик новорождённого. Сынмин и Минхо подорвались одновременно. Сынмин — резко сев на кровати и чуть не свалившись с неё, запутавшись в одеяле. Минхо — который ночевал в змеиной форме, свернувшись кольцами в изножье, — превратился в человека быстрее, чем Сынмин успел проморгаться: кожа пошла рябью, чешуя втянулась, и через секунду он уже стоял у кровати, натягивая боксеры. Плач доносился из гнезда. Сынмин, ещё толком не проснувшийся, с колотящимся сердцем, смотрел на самодельное гнездо. В гнезде из полотенец, среди остатков скорлупы и скомканной ткани, лежал младенец. Девочка. Крошечная, размером с ладонь, с белоснежным пушком на макушке — не волосы, а именно пушок, мягкий и редкий, как первый снег. Её кожа была светлой, чуть розоватой, как у всех новорождённых, а когда она на секунду перестала кричать и открыла глаза, Сынмин увидел тёмные, почти чёрные зрачки с едва заметной вертикальной полоской — такой же, как у Минхо. Крошечные пальчики сжимались и разжимались, ножки дрыгались, а рот был широко открыт в требовательном, голодном крике. Минхо действовал на автомате. Будто делал это тысячу раз. Будто его тело знало, что нужно делать, даже если разум ещё не догнал. Он наклонился над гнездом и осторожно, почти благоговейно подхватил девочку на руки. Она была такой крошечной, что целиком помещалась в его сложенных ладонях. Её головка легла на сгиб его локтя, а тельце прижалось к прохладной груди. — Девочка, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Она девочка. Какая ты красивая... Он смотрел на неё сверху вниз — на сморщенное личико, на сжатые кулачки, на крошечный нос и пухлые щёчки, — и в его тёмных глазах стояли слёзы. Змеи не плачут. Но Минхо, кажется, был уже не совсем змеем. Он был отцом. И он впервые держал на руках свою дочь. Сынмин подошёл ближе. Встал рядом, заглянул в ладони Минхо. Девочка перестала плакать, как только оказалась на руках, и теперь просто лежала, глядя куда-то в потолок своими тёмными, нечеловеческими, но такими родными глазами. Она была крошечной. Хрупкой. Невероятной. — У неё твои глаза, — сказал Сынмин тихо. — И... она полностью твоя копия, даже волосы белые. Он рассматривал её с тем же чувством, с каким рассматривают чудо — недоверчиво, заворожённо, почти испуганно. Белоснежный пушок на макушке, бледная кожа, тонкие черты лица, которые уже сейчас угадывались как точная копия Минхо. Ни одной его черты. Ни карих глаз, ни тёмных волос, ни формы губ, ни разреза глаз — ничего. Как будто он вообще не участвовал. Как будто его тело было просто... инкубатором. Сосудом. Временным домом. Минхо посмотрел на Сынмина. Потом снова на дочь. А потом обратно. И в его глазах мелькнуло что-то, похожее на... возмущение? Нет, скорее — нежность, смешанная с недоверием. — Она вообще ничем не похожа на меня, — сказал Сынмин, качая головой. — Фантастика. Я месяц носил её в себе, я рожал её через задницу, я орал матом на всю ванную, пока она выходила, а она даже не соизволила взять мои гены. Минхо, это возмутительно. Я требую ДНК-тест. А девочка тем временем перевела взгляд на Сынмина. Медленно, осмысленно, совсем не так, как должны смотреть новорождённые. Её тёмные, с вертикальным зрачком, нечеловеческие глаза уставились прямо на него. И у Сынмина побежали мурашки. По спине, по плечам, по затылку — холодная волна пробежала сверху вниз, оставляя после себя странное, щекочущее чувство. Она смотрела на него так, будто знала его. Будто узнала. Будто всё это время, пока росла внутри, она слышала его голос, чувствовала его сердцебиение, знала его запах. Будто она ждала этого момента — встретиться с ним глазами. А потом она моргнула. Медленно, по-змеиному — веки сомкнулись и разомкнулись. И когда они открылись снова, глаза были уже другими. Карими. Человеческими. С круглым зрачком. С тёплым, глубоким оттенком, совсем как у Сынмина. Точь-в-точь как у него. Сынмин замер. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... ты это видел? — выдохнул он, хватая Минхо за плечо. — Видел, — голос Минхо прозвучал тихо, но в нём слышалось потрясение. — Она... она поменяла глаза. Она только что поменяла глаза. У неё были твои, а теперь мои. Это вообще нормально?! — Не знаю, — честно ответил Минхо. — Я никогда... у нас так не бывает. Глаза не меняются. Цвет — да, у некоторых наги с возрастом темнеет радужка. Но чтобы зрачок менял форму... Это что-то новое. Это... она сама. — Что значит «она сама»?! — Она посмотрела на тебя и захотела быть похожей на тебя, — сказал Минхо, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Она почувствовала тебя. Узнала. И подстроилась. Сынмин-а, это невероятно. Даже среди наги такое редкость. Она не просто копия. Она — сочетание. Настоящее сочетание. Сынмин перевёл взгляд на девочку. Она лежала в ладонях Минхо и смотрела на него — теперь уже карими, человеческими, совсем как у него, глазами. Белые волосы — от Минхо. Тонкие черты лица — от Минхо. Но глаза... глаза были его. Она взяла их себе. Сама. Просто потому, что захотела быть на него похожей. — Привет, — прошептал он. — Это я. Твой... второй папа. Или кто я там тебе. Ты... ты взяла мои глаза. Спасибо. Это... это очень мило с твоей стороны. Хоть что-то от меня. Девочка моргнула — теперь уже круглыми, человеческими веками, — и снова уставилась в потолок, потеряв к нему интерес. Как будто сделала дело и успокоилась. — Как... как мы её назовём? — спросил Сынмин, всё ещё потирая мурашки на предплечье. — Назовём? — Минхо перевёл взгляд на дочь. — Ей нужно имя, Минхо. Мы не можем назвать её «змеёныш». Это звучит как кличка для питомца. А она — человек. Почти. Частично. Временно.ьВ общем, ты понял. Минхо задумался. Он смотрел на дочь — на её белоснежный пушок, на карие глаза, которые только что были змеиными, на крошечные пальчики, которые сжимались и разжимались, хватая воздух. Прохладная ладонь легла на её голову, и девочка в ответ чуть повернула голову — будто прильнула к его руке. — Хэсу, — сказал он тихо. — Что? — Хэсу. Это древнее имя. Оно означает «звезда, что отражается в воде». Так звали одну из первых наги. Ту, что, по легенде, научила мой народ превращаться в людей. Ту, что соединила два мира. — Хэсу, — повторил Сынмин, пробуя имя на вкус. — Красивое. Ей подходит. Маленькая звёздная девочка с белыми волосами и моими глазами. Которая только что за пять секунд сделала то, на что у эволюции ушли миллионы лет. Просто потому, что захотела. Привет, Хэсу. Я твой папа-человек. Минхо тихо рассмеялся. А Хэсу — зевнула во весь свой крошечный рот и закрыла глаза, явно устав от избытка внимания. Её пальчики всё ещё сжимали воздух. --- Хэсу была крикливым ребёнком. Не просто иногда плакала — она орала. Громко, требовательно, с той особенной интонацией, которая не оставляла сомнений: она здесь главная, и она хочет внимания. Прямо сейчас. Немедленно. Сию секунду. Она лежала на кровати, в том самом гнезде из полотенец, которое Минхо соорудил для яйца, а теперь переоборудовал под люльку. Её крошечное личико сморщилось, рот был широко открыт, а из груди вырывался такой пронзительный крик, что уши закладывало. Она хотела на руки. Или есть. Или просто чтобы на неё смотрели. Или всё одновременно. Сынмин ещё не разобрался в её сигналах, а Минхо, кажется, и подавно. — Я схожу в магазин, — сказал Сынмин, натягивая джинсы и хватая ключи. — У нас вообще ничего нет для человеческого младенца. Она не может всё время лежать в полотенцах. Ей нужна нормальная одежда. И смесь. И памперсы. И бутылочки. И соски. — А если она захочет есть, пока тебя нет? — спросил Минхо, который держал орущую Хэсу на руках и слегка покачивал её. Та на секунду затихла, но потом снова разразилась криком — видимо, качание было недостаточно интенсивным. — Что ей нужно? — Минхо посмотрел на него с таким отчаянием, будто от ответа зависела жизнь. — Она плачет. Я не знаю, почему. Она не голодная — я чувствую. Она не замёрзла — она тёплая. Но она плачет. — Она хочет внимания, — ответил Сынмин. — Просто внимания. Это нормально для младенцев. Они кричат не только когда голодные или мокрые. Иногда им просто нужно, чтобы их держали на руках и разговаривали с ними. Она тебя чувствует, Минхо. Она знает, что ты её отец. Просто будь рядом. — Я не умею. Я никогда не был отцом. Я был змеем. Триста лет. В лесу. — Ты держишь её. Этого достаточно. А я пока съезжу в магазин. У нас ничего нет: ни нормальной одежды, ни смеси, ни памперсов. Я куплю всё, что нужно. Я знаю, что покупать. И он ушёл, оставив Минхо с орущим младенцем на руках. Змей смотрел ему вслед с выражением глубокой растерянности, но Хэсу, почувствовав, что её держат, постепенно затихала. Видимо, папины слова начинали работать. Вернулся Сынмин через пару часов, нагруженный пакетами. Он прошёл в гостиную и начал выгружать покупки на диван с той спокойной, уверенной методичностью, которая даётся только опытом. Минхо, всё ещё сидевший с Хэсу на руках (она наконец-то спала), подошёл поближе и заглянул в пакеты. — Это что? — спросил он. — Одежда, — Сынмин вытащил крошечный белый боди с кнопками внизу. — Это боди. Смотри: надевается через голову, застёгивается вот здесь, между ног. Кнопочки специальные, чтобы легко менять памперс. Купил пять штук. Плюс распашонки, ползунки, носочки и одну шапочку — на всякий случай, вдруг замёрзнет. Размер — самый маленький, на новорождённых. У Соны в таком возрасте был такой же, только розовый. Минхо кивнул, явно впечатлённый. — Смесь, — Сынмин вытащил две банки. — Детская молочная смесь. С рождения. Я брал такую же для Соны, когда у нас были проблемы с грудным вскармливанием. Хорошая марка, проверенная. Гипоаллергенная. Разводится тёплой водой, пропорции написаны на банке. Ещё взял бутылочки и соски — вот, смотри. Три штуки. — Что такое соски? — Минхо взял одну бутылочку и уставился на силиконовый наконечник. — Это чтобы она могла сосать. Младенцы сосут молоко — это их главный инстинкт. Через соску она будет получать смесь. Вот, смотри: наливаешь сюда смесь, закручиваешь, даёшь ей в рот — она начинает сосать. Только перед кормлением обязательно проверяй температуру на запястье. Капни немного — если не горячо и не холодно, значит, нормально. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил Минхо, и в его голосе было искреннее восхищение. — У меня уже была Сона, — пожал плечами Сынмин. — Я пять лет назад прошёл через всё это. Бессонные ночи, колики, первые зубы, памперсы, бесконечные бутылочки. Я знаю, что нужно младенцу. Правда, тогда это был человеческий младенец, а теперь... наполовину змея. Но основы, думаю, те же. Он вытащил из пакета огромную упаковку памперсов. — Это памперсы. Самый маленький размер. Впитывают всё — писать, какать, что угодно. Менять каждые три-четыре часа или сразу после того, как покакает. Соне я менял их по десять раз на дню, когда она была новорождённой. Это нормально. Главное — не забывать. И ещё: салфетки влажные. — Он достал несколько больших пачек. — Протирать попу перед тем, как надеть новый памперс. И крем под памперс — вот, купил. Чтобы не было раздражения. — Ты... очень хорошо подготовился, — сказал Минхо тихо. — Я знал, что это случится, — ответил Сынмин. — Не в смысле, что я ждал этого именно сегодня. Но я знал, что рано или поздно она вылупится. Поэтому я освежил память. Вспомнил, как это было с Соной. Плюс интернет, плюс консультант в магазине. Ничего сверхъестественного. Просто опыт. Минхо посмотрел на спящую дочь, потом на Сынмина, потом на гору покупок на диване. И вдруг, впервые за всё утро, его лицо расслабилось. — Ты удивительный, — сказал он. — Я знаю, — ответил Сынмин. — А теперь давай разбудим эту принцессу и попробуем надеть на неё боди. Посмотрим, как она отреагирует на одежду. Сынмин разложил на кровати всё необходимое: крошечное белое боди, распашонку с длинными рукавами, мягкие ползунки и носочки с забавными ушками. Хэсу лежала на импровизированной люльке из полотенец и недовольно кряхтела. Она только что проснулась, и её явно не устраивало, что вместо привычного тепла и покоя её собираются куда-то вертеть и во что-то засовывать. — Смотри внимательно, — сказал Сынмин, обращаясь к Минхо, который сидел рядом на корточках и смотрел на него с таким сосредоточенным видом, будто ему сейчас будут объяснять устройство вечного двигателя. — Сначала боди. Оно надевается через голову, поэтому главное — аккуратно просунуть голову и не задеть уши. У младенцев уши очень мягкие, их легко повредить. Вот, смотри: собираю ткань гармошкой, растягиваю горловину пошире, просовываю голову — раз! — и всё. Голова на месте. Теперь ручки. По очереди. Одну продел, вторую продел. Теперь расправляю боди на животе и застёгиваю кнопки между ног. Вот так. Хэсу возмущённо кряхтела. Её личико сморщилось, а из горла вырывались звуки, похожие на ворчание. Она не плакала — скорее выражала глубокое недовольство происходящим. Ей было и так хорошо. Зачем нужна какая-то дурацкая одежда, когда можно лежать в мягком полотенце и греться под боком у папы? — Теперь распашонка, — продолжил Сынмин, игнорируя протесты дочери. — Она завязывается на завязках сбоку, чтобы не было узлов на спине. Младенцам неудобно лежать на узлах. Вот, смотри: продеваю ручки в рукава, запахиваю полочки, завязываю завязки. Не слишком туго, чтобы не давить на живот. У младенцев после кормления животик вздувается, и если затянуть слишком сильно — будет больно. — Понял, — сказал Минхо, не отрывая глаз от его рук. — Не слишком туго. — Теперь ползунки. Самый простой этап. Надеваю на ножки — сначала одну, потом вторую. Подтягиваю до пояса. Вот здесь резинка, она мягкая, не давит. Всё. Ребёнок одет. И носочки — на всякий случай, чтобы ноги не мёрзли. У новорождённых теплообмен ещё не очень хороший, даже если в квартире тепло. Лучше перестраховаться. — Зачем так много слоёв? — спросил Минхо, разглядывая одетую Хэсу. Та уже перестала кряхтеть и теперь просто лежала, хлопая карими глазами, укутанная, как маленький кокон. — Потому что младенцы мёрзнут. Даже если нам нормально, им может быть холодно. Особенно ручки и ножки. Поэтому боди, распашонка, ползунки и носочки. Если жарко — можно снять один слой. Если холодно — добавить пледик. Правило простое: на ребёнке должно быть на один слой больше, чем на тебе. Понял? — Понял. На один слой больше, чем на мне. Значит, если я без одежды, ей нужен один слой? Сынмин поднял на него взгляд и убедился, что змей говорит серьёзно. — Ты спишь без одежды. Если бы она спала с тобой, ей нужен был бы хотя бы один слой. Да. — Я сплю в змеиной форме. На змее нет одежды. — В змеиной форме ты не человек, и правила не работают. Забудь. Когда ты человек — ты носишь одежду. Когда ты держишь её на руках — она в одежде. Вот так. Минхо кивнул, запоминая. — Теперь твоя очередь, — сказал Сынмин. — Давай, попробуй. Раздень её и надень заново. Я буду рядом, подскажу. Минхо взял дрожащими пальцами запасное боди и подошёл к дочери. Хэсу посмотрела на него с глубоким подозрением. Её только одели — и уже собираются раздевать? Она возмущённо закряхтела, давая понять, что не одобряет эту затею. — Сначала сними носочки, — подсказал Сынмин. — Потом ползунки. Потом распашонку. Потом боди — его снимай через голову, но уже снизу вверх, потому что кнопки между ног. Вот так. Аккуратно, не тяни слишком сильно. Минхо действовал медленно, неуклюже, но очень осторожно. Его прохладные пальцы путались в завязках распашонки, он дважды пытался надеть боди задом наперёд, а когда дело дошло до ползунков, Хэсу решила, что с неё хватит, и громко, требовательно заплакала. — Она плачет, — сказал Минхо, и в его голосе послышалась паника. — Ничего страшного. Младенцы плачут. Это их работа. Продолжай. Минхо продолжил. Через пять минут Хэсу была одета снова — слегка кривовато, с чуть перекошенной распашонкой и ползунками, натянутыми выше, чем нужно, но одета. Она перестала плакать и уставилась на Минхо своими карими глазами с выражением «ты что, издеваешься?». — Хорошо, — сказал Сынмин. — Для первого раза — отлично. Потренируешься ещё. У нас впереди много переодеваний. Поверь мне. Очень много. Минхо выдохнул с облегчением и посмотрел на дочь. Она всё ещё смотрела на него с лёгким укором, но уже не плакала. Он протянул палец, и она тут же вцепилась в него крошечной ладошкой — крепко, сильно, требовательно. — Я научусь, — сказал он тихо. — Обещаю.