Синий час

Me and the Devil — Soap&Skin «Сегодня рано утром, Когда ты постучал в мою дверь, Сегодня рано утром, Когда ты постучал в мою дверь И я сказал: «Здравствуй, Сатана». Кажется, пора уходить.» — Блядство. Голова трещит по швам, мозг, кажется, готов жирным слизнем вытечь из ушей, которые, к слову, заложило. Лейтенант и дважды ефрейтор Гарри Дюбуа упирается пальцами в виски и воет, со злостью отпинывая звякнувшую под ногой бутылку. Ну, сорвался разок, бывает. Ким не видел. Стоп, с каких сраных пор главным критерием одобрения его действий стал убийственно спокойный солиец Ким Кицураги? С начала расследования в Мартинезе, стоит полагать. Да, определенно с этого момента. «Что б тебя, сраааааная ты головушка, вытраханная в рот Красом Мазовым.» Гарри проводит липкой ладонью по лицу. Пахнет спиртом. О, ну это уже успех. Белая проверка пройдена — вместо десяти бутылок Пильзнера крепкого, одна, родимая, водка, выдержанная в Серости. И то не полная, отпито где-то треть. Диско-коп теряет хватку. Гарри подумал, что это хороший знак. Более того, он вообще не ожидал от себя подобного жеста. Нажраться до беспамятства, как свинья, трахать первых попавшихся толстых и дрыщавых женщин? Да. Полуголым броситься в драку в идиотских, полосатых и заляпанных кончой штанах? Черт возьми, конечно да! Оставить больше половины бутылки водки? Это Ким на него так влияет. Иначе не объяснишь. Гарри медленно встает и хрустит массивными плечами, попеременно расправляя то одно, то другое. Прошло с полмесяца, как они вновь вернулись в Мартинез. Не смотря на то, что убийца был пойман, дело с наркотрафиком закрыто, а рыбацкая деревушка спасена от пухлых ручонок Эврара Клэра, власть здесь все еще никому не принадлежала. Тит с оставшимися парнями шатался по улицам бухой в стельку и устраивал публичную порку всем, кто ему не нравился. Иногда Гарри замечал, что ночью, когда город спал, как облезшая чайка, уставшая от изнурительного полета, он выходил из квартиры 28, пьяный и совершенно пустой. Огонь в его глазах, ранее так привлекавший Гарри, теперь исчез насовсем. И разжечь его было способно только пламя революции. Мартинез — это гнойная язва на теле красивой молодой девушки, чьи локоны пахнут снегом и морской солью, а белая хрустальная кожа усеяна бледными веснушками островов. После того, как их расследование завершилось, а старика Дроса отправили в психиатрическую лечебницу, Гарри с Кимом, Жаном и Жюдит вернулись в родной Джемрок. Не сказать, что все в участке были несказанно ему рады. Честер Маклейн и Мак Толсон тактично промолчали, уставившись в свои кружки. Гарри остро почувствовал, что нахрен никому здесь не сдался, даже своему бывшему напарнику. Жан все еще бросал на него презрительные взгляды, полные разочарования и злобы. Да, твою мать, да, вот такой он, Гарри-в-рот-его-ебись-Дюбуа. Свой стол он тоже не узнал. Заваленный кипой бумаг, какими-то уликами-безделушками, которые диско-коп сам себе прикарманил, носовыми платками и заляпанный разводами от дешевого пива — стол этот практически отражал его внутреннее состояние. Надлом в большом монолите мышц и жира. Истекающее проспиртованной кровью сердце. Через несколько часов нахождения в участке Гарри поймал себя на мысли, что он хочет вернуться назад. В отхаркивающийся морским прибоем Мартинез, тонущий в грязи и в помёте чаек. Но было в нём что-то... До жути родное. Как будто весь этот уродский позор прикрывала нежная, ласкающая рука... Долорес Деи? Возможно. Солийцы тоже в неё верили. Может, удалось бы уговорить Кима восстановить церковь... Стоп. Ким. Когда Гарри предложил ему перейти в 41-й участок, он ожидал в ответ что угодно, кроме того, что услышал. «Я подумаю об этом.» Это был подарок. Осталось выяснить — только ли для него. Он не знал отношение Кима к их расследованию и к нему самому. Хладнокровность, с которой он отрапортовал Жану, не дала никому сомневаться ни в едином слове. Но Гарри знал, что эти формулировки предназначались лично ему. И должны были быть сказаны в совсем других обстоятельствах. Дюбуа пробыл в 41-м около двух недель. И это были одни из худших недель в его жизни. Даже времена, когда он угашенный спидами и прокуренный, как лёгкие заправского матроса, нёсся вдаль на своей голубенькой мотокарете, не видя горизонта и не ощущая под колёсами (каламбур) земли, даже тогда было лучше. Ким пропал. Слащавого обмена номерами не произошло, при желании, Дюбуа мог бы его найти. Но звёздный коп не собирался так унижаться перед каким-то унылым солийцем. Он просто ждал. Хотя бы чего-то. Но, увы, в очередной раз был послан нахер. В участке Ким не объявился. Дюбуа с Жаном, который и смотреть на него не желал, уверенный, что через несколько дней вновь найдёт его в ужранном состоянии с обоссаными штанами и безумным взглядом, колесили по Джемроку, расследуя убогие «дела». Пропажу шалавы, которая обнаружилась в одном из отельных номеров, смачно накуренная, да кражу кипы просроченных акций. Жан пах не так, как Ким. Тот всегда приносил с собой запах моря, потрескавшейся запечёной глины солийских расщелин, ладана и мирры. Он даже водил по-другому. Цепкие длинные пальцы с аккуратными идеальными ногтями, мягко поворачивали руль, казалось, что он не прилагает вообще, то есть, совсем никаких усилий. Рядом с Кимом бушующий, хаотичный флюоресцентный мир Гарри Дюбуа успокаивался. От Жана же исходила сосущая пустота. Им бы с Титом пообщаться. Авось, вытянули бы друг друга. День тянулся за днём как пережеванная замусоленная жвачка. Гарри держался до последнего, чтобы не напиться до чёртиков, трясущиеся пальцы сами тянулись к мятой пачке сигарет, выпрошенной у пьянчуги из рыбацкой деревушки. Такой вот сирый символизм. Убивать себя чем-то, что ценишь и любишь больше всего. На данном этапе жизни то, что осталось от Гарри Дюбуа больше всего любило дело зачуханного трупа, мрачно разлагающегося на дереве за «Танцами в тряпье». Любило трезвого себя, хрупкое тело Клаассье, бедолагу Куно — больного паразитарного щенка, озлобленного на весь мир. И того, кто не давал ему окончательно разложиться в вечности, как доисторическая плесень. И этот кто-то так некстати его кинул. Когда Гарри вызвали к начальству, он решил, что настал последний танец. В ритме вальса — прощание с постом, депрессия, пьянство и ублюдская смерть в комнате с протекающей крышей. В одной руке бутылка, в другой — револьвер Ревашольской гражданской милиции. Челюсть раскурочена, помутневшие рептильные глаза выпучены на небо, проглядывающее из дыр в кровле. Над его телом возвышается Ким, впервые растерянный и отчаянно-обречённый. О да, тогда он пожалел бы, что не оказался рядом, когда был нужен. — Гарри. — Да. Капитан Птолемей Прайс устало облокачивается на потрепанное кожаное кресло и стягивает с носа очки. На переносице остается вдавленный красный след. Он выглядит устало, разочарованно и просто хреново. Скоро отойдет от дел, факт. — Знаешь, я не особо осведомлён, что творится у вас с Жаном, — он бросает внимательный взгляд на Дюбуа, следит за реакцией. — Но я вижу, что тебе тяжело. Я ведь могу просто тебя уволить. Я тебе не мать и не отец, чтобы следить, сорвешься ты в очередной раз или нет. Да и любой здравомыслящий человек с личной жизнью не будет рад следить за нестабильным копом, в любой момент грозящимся снести себе башку. — Командир, я же коп-суперзвезда. Да срать я хотел на ваше увольнение. Спизжу пистолет, тачку, объебусь спидами и поеду вздёргивать жмуров на деревьях. Кол-До-Ма-Ма-Даква! — Да, я в курсе, но... — Не перебивай. Но есть человек, который готов это делать. Дыхание... Замирает? Нет, банально и сопливо. Сердце пропускает удар? Сраное клише. Гарри сглатывает. Отлично. Да тебе и не привыкать, да? — Все в участке заметили, что вернулся ты другим. Более... стабильным, что ли. Мартинез пошел тебе на пользу. Да и там есть парочка дел, связанных с наркотрафиком. Я уже молчу о сиротах, обдалбывающихся спидами, которые знают, где достать в неограниченном количестве. Этот Клэр оставил затею с рыбацкой деревней и бросил все силы на наркоту. Там не помешала бы парочка копов, хоть как-то контролирующих ситуацию. Гарри промолчал. Слова о Мартинезе приятно разлились по телу, как сахарный сироп. Кажется, таков был на вкус фазмид. — Лейтенант Ким перевёлся к нам в участок. Я назначил его на это дело, он уже в «Танцах в тряпье». Ну и название. Господин управляющий любезно предоставил Вам номера по соседству. В целом, Вы можете выбрать любое удобное жилье. Отправляйтесь завтра. И... Гарри, — он устало улыбнулся и сцепил руки в замок. — Мы нуждаемся в Вас. Мы все. Не подведите. Гарри осмотрелся, выпрямившись. Номер не разгромлен. Катушка с песней крутится впустую. Дюбуа растирает ладони и вновь прикладывает к лицу. Жар. Нужно принять душ. Итак, их с Кимом оставили поддерживать порядок в Мартинезе, где периодически случаются стычки, грабежи и разбой. Пьянь, без крова и дола разгуливает по городу, побираясь по мусорным бакам, Клэр своей жирной задницей просиживает кресло в контейнере, а Гарт покрылся еще большим количеством прыщей. Нужно вспомнить, с чего он вообще так набрался. Ах, да. Ким. Блядский Ким Кинцураги, который подмешал ему в еду препарат, блокирующий опиоидные рецепторы. Проще говоря, подшил против его воли. Крысятнический поступок. Гарри вспоминает прошлую ночь. За все это время он, оставшись один, впервые решил выпить. Не нажраться, как свинья, а выпить. С закуской, хорошей музыкой и одной сигаретой. После легкого ужина в кафетерии внизу Дюбуа слишком резко попрощался с Кимом, запер дверь, и, наконец, остался один на один с собой, ледяным ветром с залива, песней «Крошка-церковь в Сен-Санс» и бутылкой водки за тридцать реалов. После первого глотка закружилась голова. Рептильный мозг сладко прошипел в козелок уха, что это н-о-р-м-а-л-ь-н-о. Его, Гарри, норма. Спустя десять минут тело пронзила такая боль, как будто внутри провернули раскалённым штырем, закручивая кишки на вертел. Гарри согнулся пополам и заскулил, как побитая псина. Ким уже спал, сраный режимщик. Позвать было некого. Кровь пульсировала в глазах, на языке, в венах, и разливалась лавой по телу, заставляя каждую клеточку организма вопить от боли. Его затошнило. Гарри кое-как подполз к туалету и выблевал в пожелтевший от ржавчины фаянсовый бачок всё, что успел выпить и сожрать. Остаток ночи он корчился в судорогах и видел ещё более отрывистые и тревожные сны. Шанс выживания: 65%. Справился. Теперь душ. Гарри, пошатываясь, залез в ванну и пустил кипяток. Он не чувствовал боли кожей. Только ныла не до конца зажавшая рана от пули в бедре. С трудом намылившись, Дюбуа просто остался сидеть в эмалированной ванне, как сгорбленная одинокая гора. Волосатые колени не вмещались, внутренности разрывало, голова гудела, как рой шершней. Сквозь шум воды он услышал стук в дверь. — Пошел ты нахер, Кимбол. Молчание. Снова стук. — Блядский, нахрен, Ким. Дюбуа хрипло рыкнул и с трудом вылез, нашаривая на полке полотенце. Обернул вокруг бёдер. Я даже хрен свой с трудом различаю за этим пузом. Надо привести себя в форму. Скрипнула дверь. Несколько секунд Ким молчал, оценивая ситуацию. — Вы обварились кипятком. На секунду в глазах напротив мелькнуло... Беспокойство? Страх? — Это, нахуй, меньшая из бед. Горло сжимала бессильная ярость. Предательство. Да, пожалуй, что так. — Я спас Вам жизнь. Ты бы умер через месяц, — Кицураги стоит с железной выправкой, еще более невозмутимый, чем обычно. — Я консультировался. Вам, тебе, сам ещё не определился, спасатель. — С кем? Может, с Гартом? Или с Жаном? Дюбуа чувствует, как сжимаются кулаки. Он не сможет тронуть Кима физически, барьер. Да и о чём говорить? Он в принципе не сможет. Остатками разума Гарри понимает, что угрюмый солиец прав. Соскребя со стенок черепа ошмётки прежнего «я», он пытается собраться с мыслями. Полный провал. В памяти всплывает лицо Доры. Мягкие, округлые очертания её полноватых рук и налитых грудей. Она вся была как будто наполненна жизнью, сахарным сиропом, просачивающимся сквозь кожу. Ким другой. Сухой и жилистый, как островалийский фазмид. — Вот ты такой же, как она. И как фазмид. Настойчиво гундит голос. Такой же недосягаемый. Но всегда где-то рядом. И являешься только мне. Заткнись нахуй. Гарри с психу бьет ладонью в дверной косяк, сбоку от головы Кицураги. Он и бровью не ведет. Полотенце предательски падает. Все его предали. Даже долбаная тряпка. — Дора тоже пыталась меня закодировать. Искала людей, психиаторов, обсуждала с ними меня, мою жирную задницу и моё вонючее дерьмо в башке и в жопе. Типа «пыталась помочь». Да не пошли бы вы все нахер. И ты, и эта… Эта… Дюбуа раздражённо пинает дверь и зарывается пальцами в мокрые волосы. Вода холодными ручейками стекает по спине и бакенбардам. Может, всё-таки побриться? «Лишь бы не брился. И так на труп похож». Ким Кицураги не реагирует, смотрит и слушает молча. Только когда полотенце с бесшумной мягкостью падает на пол, он мельком бросает взгляд вниз. Машинально. Оплошность, которую, Дюбуа, к счастью, не заметил. От такого позора ему пришлось бы отмываться годами. Возможно, даже сменить страну. И зачем он вообще туда посмотрел? Ким откашливается. — Детектив, Вы же знаете, что я хочу помочь. Приведите себя в порядок. Я верю, что в Вас говорит тяга к… аморальному образу жизни. Но мы ничего не добьемся, если это будет продолжаться. Более того, я останусь в Мартинезе один. И буду смотреть на Ваше разлагающееся на диване тело. Я не буду Вас хоронить. Пусть все видят, во что Вы превратились. Жестоко? Определённо. Но иначе не поймёт. Ким устало протирает очки рукавом куртки и коротко ведет головой. — И оденьтесь, пожалуйста. Пожалейте того бедолагу, который, возможно, подсматривает за Вами с острова в прицел винтовки. Учитывая сложившиеся в Мартинезе обстоятельства, нельзя отметать никакие безумные идеи. Долбаный Ким. Долбаный день. Долбаный Ревашоль. Минус боевой дух. Гарри демонстративно отворачивается и возвращается в ванну. Ебись ты конём, лейтенант Кицураги. Ты, твои просьбы, твои взгляды и твои блядские методы. Ким задумчиво смотрит вслед.