Синий час

My Name Is Carnival — Jackson C Frank «Я видел твое лицо в каждом месте, куда я направляюсь, Я вторю твоим словам, как песне вторят стаи голодных, чёрных птиц. Взлеты и падения, Кружение и зов, И мое имя — Карнавал. Печальная музыка в ночи Поет криком света из хора, И голоса, которые ты можешь услышать, появляются и исчезают В лесу. Низкие и высокие бросают мяч, Моё имя — Карнавал. Нити жёлтых слез Капают с чёрной проволоки оград В луга. И их белые ореолы вращаются С тонкой злостью, Которая превращается в печаль. Король всего, Услышь мой зов, Услышь мое имя — Карнавал» Вся одежда раздражала. Штормовка «Фалн» казалась несуразной, полярная куртка не в тему, хотя мягкий пух было приятно ощущать загрубевшими пальцами. Гарри критически осмотрел подобие своего гардероба, сгребённого с разных закоулков Мартинеза, и решил, что сегодня находится в настроении «Нахуй мир!». Ещё бы Ким надел кожанку «Ссаный пидор», и можно было бы простить ему ублюдское (не обманывай себя) поведение. А если он и впрямь «Ссаный пидор»? Невозможно. Кима, наверняка, ждёт дома... Кто. Жена? Вряд ли. Дюбуа знал, что у него никого нет. Даже больше — он был уверен, что Кицураги — законченный асексуал. Вот прям совсем. Невозможно был представить, что его кто-то привлекает кроме трупаков, подвешенных на деревьях. Ты не мог бы подумать о чём-нибудь другом, блять? Например, о размозжённой башке Ууно де Рюйтера, отца Куно. Да, точно. Причина, по которой Гарри вчера решил культурно нажраться (и которой помешал его драгоценный напарник) была картина, стоящая перед глазами весь оставшийся день. Она прожигала сетчатку, заставляла ком в горле сдавливать гортань, а пальцы скрипуче сжиматься. Дюбуа с Кимом только заканчивали скудный завтрак, состоящий из пары яиц с беконом, хлеба с маслом и горячего чая, когда уши резанул животный, неестественный крик. Так предсмертно кричит подстреленный, истекающий кровью заяц, чувствующий приближение своего убийцы. Гарри с Кимом переглянулись. Кицураги медленно положил руку на револьвер. Кричали со стороны заднего двора. Они вышли из прокуренного зала «Танцев в тряпье» и почти бегом направились к «Кейпсайду». Дом с облезшей штукатуркой, ржавыми подтеками от воды и разукрашенной Гарри (в истерическом творческом припадке) стеной вызывал только жалость и отвращение. Ким прислушивался к тому, что происходит внутри. Гарри мельком бросил на него взгляд, получил в ответ кивок и, приняв оборонительную стойку, боком прошел в коридор. Дверь квартиры Ууно де Рюйтера была распахнута настежь. Изнутри доносились истерические всхлипы, рык и скрежет. Куно. — Куно не видел!!! Куно не было... Долбанная башка, долбанная, ебучая башка разлетелась на ошмётки... Мозги бати Куно на стене, на стене!!! Мозги Куны в чашке ебучего чая! Куно трахнет эту голову прямо в глаз... Куна... Визгливые присвисты затихли, сменившись на бессильные рыдания. Когда Гарри прошел в квартиру, в ноздри ударил металлический запах свежей крови. Месиво, которое представляла собой голова Ууно де Рюйтера, походило на кровавую кашу. Жирное, вонючее тело развалилось на диване. Под ноги натекла лужа дерьма. Ким позади него вздрогнул. Гарри думал, что его уже ничего не способно задеть. Но вся первобытная жуть этой картины намертво отпечаталась в глазах у обоих полицейских. — В комнате два трупа. Первый — мужчина, лет сорок пять — пятьдесят, крупный, ожирение. Полулежит на диване, откинувшись. Входное пулевое ранение в голову: воронка в нижней челюсти, костная ткань раздроблена, выходное отверстие с задней стороны черепа. Много крови на спинке кресла и на стене. На коленях у мужчины — нарезная винтовка, калибр предположительно семь шестьдесят два. Пальцы правой руки на спусковой скобе. Предварительно — самоубийство. Ким надиктовывает на небольшой динамик то, что видит. Голос не дрожит, собрался. Гарри восхищался его самообладанием. Казалось, что это единственный человек в Ревашоле, способный мыслить трезво даже в подобных ситуациях. — Заткнись, пидорский мусор!!! Его У-Б-И-Л-И!!! Батю Куно и Куну подстрелили, мать твою! Какой-то конченный выродок, ублюдок... Сучья мразь... Куно найдет его и выебет в мёртвую глотку этой пушкой... Куно найдёт и... Гарри положил массивную ладонь на взлохмаченную рыжую голову с засаленными волосами и прижал к себе. Куно не сопротивлялся, только таращился широко раскрытыми глазами на мёртвую Куну. Смуглая кожа побледнела, потеряла цвет жизни. Ранее агрессивное, всегда сморщенное лицо, разгладилось. Гарри только заметил, что у Куны были длинные, густые ресницы, аккуратные брови, тонкие, никогда не улыбающиеся губы. Сейчас перед ним лежала не озлобленная тварь, с которой он столкнулся пару месяцев назад, а напуганный, слабый и бессильный ребёнок, чье детство было стёрто амфетаминами, алкоголем и жестоким обращением. Лейтенант не верил в небеса. Но ему хотелось думать, что её дух освободился от оков никчемного, переломанного тела, разжиженного мозга. А ведь так могло быть и с ним. Может быть, ему тоже нужно освободиться? Может... — Гарри, уведи его. — Себя отсюда уведи, гомик!!! Я тебя... Куно прирежет к чертям... — Тише, Куно. Идём. Дюбуа не стал церемониться и сгрёб вырывающегося пацана в охапку. Его руки были измазаны в крови, замусоленная одежда пропахла табаком и скоростью. — Какого хера тут происходит? Тит Харди в повёрнутой на бок бейсболке мрачно смотрит на Гарри, затем опускает взгляд вниз и мельком задерживается на Куно. — Тит, заберите его. Дайте водки. Нам нужно все подчистить. Тит коротко кивает и проходит вперёд, чтобы заглянуть в квартиру. Красное от выпивки, с застарелыми шрамами лицо бледнеет. — Не трогайте Куно, суки!!! Я Вас всех выебу!!! Куно взорвёт Вас нахуй!!! Всех!!! Харди твёрдо сжимает его плечо и пацан съёживается. Тит для него — авторитет. Не то, что Дюбуа. Хотя, за последнее время, у них успели выстроиться какие-никакие взаимовыгодные и отчасти приятельские отношения. Куно даже показал ему свиную голову в лачуге. Успех: 86%. Когда они уходят, Гарри возвращается в комнату. Кицураги не показывает, но он сломлен. Ким поворачивает на него побледневшее лицо и смотрит. В глаза. — Второй труп — девочка, лет одиннадцать. Лежит на боку. На голове открытая черепно-мозговая травма: вдавленный перелом, кровь, вещество мозга. Рядом — гантель, цельнометаллическая, весом килограммов восемь, на ней бурые потеки. Следы брызг на полу и на стене. Орудие убийства — гантель. Ким приседает, внимательный взгляд медленно обводит замершее в неестественной позе детское тело. — Одежда снизу разорвана, на внутренней стороне бедер кровь. Признаки насильственного полового акта. Предварительно: мужчина сначала изнасиловал ребенка, затем убил гантелью. После этого сел на диван и выстрелил себе в голову из винтовки. Кицураги смотрит на наручные часы и контактирует время. — Время: без пятнадцати десять утра. Трупы начали остывать, окоченения нет. Время смерти — в пределах двух часов. Ким записывает что-то в блокнот и снова поднимает глаза на Гарри. — Возможно, он насиловал её и раньше. Мы не можем сказать наверняка. — Ублюдок. Запах крови въедается в кожу. Гарри смотрит на скомканное вонючее одеяло. Белая, кое-где продырявленная ткань пропиталась тёмно-коричневой густой жидкостью. Кровью залит ковёр, стены, кровать и диван. Даже если здесь поменяют всю мебель — оставаться тут невозможно. — Что будет с пацаном? Он не узнаёт свой голос. Басистый, звонкий, с хрипотцой, сейчас он стал глухим и безжизненным. Самое худшее, что есть в их работе — это убийство детей. Пусть и таких отъявленных уродок, как Куна. — Есть официальная версия. И есть реальность. Официальный протокол прост: мальчишка — соучастник распространения наркотиков. Его отец был организатором, Куно — курьером, возможно, с десяти лет. Есть показания, есть закладки с его отпечатками, есть деньги в его карманах. Он не убивал, но это не меняет сути. По закону о несовершеннолетних — специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа. Срок — до трёх лет. А потом — колония, если не исправится. Психиатрическая экспертиза покажет «склонность к девиантному поведению, эмоционально-волевую нестабильность» — и всё. Он попадёт в систему. — Ким старается не смотреть в сторону трупов. Он замолкает. Штормовой ветер с залива колышет занавеску. К запаху смерти примешивается вонь от рыболовных сетей. Гарри отчего-то становится жаль этого паршивого пацана. И Киму тоже. Он видит, как в нём борются двое — офицер и человек, в своё время тоже потерявший всё — и Родину, и семью. Дюбуа оттягивает галстук и освобождает шею. Дышать становится невозможно. Горло скребёт. — Ким, если мы отдадим его туда сейчас, он умрёт. Ты что, не помнишь? Первый принцип — «благо ребёнка выше всего». Если мы отдадим его властям сейчас, он либо убьёт себя, либо станет законченным преступником через три года в колонии. Это не благо. Это приговор. Мальчишка остался один с чувством, что он ничтожество, предатель и наркоман. Власть для него — это монстр, который придёт и закроет его навсегда. Он покончит с собой на второй день. Я видел таких. Ты видел таких. Не притворяйся, что нет. Кицураги смотрит в окно, на тревожно качающиеся на волнах лодки. В Мартинезе он то и дело, что теряет то, к чему стремился всю свою жизнь — стержень и совесть. Но, может быть, и многое приобретает. — Он не убивал. Он таскал пакеты с дрянью за отцом, потому что боялся и не знал другой жизни. Исправить его можно только долгой, сложной терапией и человеческим отношением. Тюрьма не исправит — только сломает. — Детектив, давайте обсудим это позже. — Ким. Кицураги на него не смотрит. Он тоже всё понимает. Но по закону должен доложить о Куно и передать его в руки Ревашольской гражданской милиции. Только он медлит, и рука на рации нерешительно сжимает шнур. — Ким, послушай меня. Гарри резко хватает лейтенанта за плечо. Ким отрешенно смотрит сквозь него. Кажется, что у него перед глазами мелькает огонь, взрывы, автоматная очередь и разорванные на части тела его родных. — Скажи, что мальчишка сбежал. Тит его прикроет. Дай нам время. Люди, собравшиеся в коридоре за дверью постепенно разошлись. Мигающая лампочка лопнула, в комнате повисла гнетущая тишина. Кицураги медленно снял очки, протёр их тыльной стороной рукава и, не глядя на Дюбуа, вышел из квартиры. Тела забрали через несколько часов. Ким не сообщил о Куно, дал ему время прийти в себя, как девочкам вдовы пролетарки, труп отца которых кормил чаек на пирсе. Гарри выкурил сигарету, Ким ничего не сказал, просто молча стоял и курил рядом. Вечером произошло то, что произошло. Когда конкретно Кицураги подмешал в еду дисульфирам, неизвестно. Скорее всего, утром или днём ранее. Как раз в это время Гарри схватился за сердце и, пошатываясь, отшутился, мол, яйца слишком тяжелые, тянут к земле. Кицураги тогда промолчал, но, как выяснилось, в Ревашоле у него был знакомый военврач, который, по предварительному описанию клинического случая, и сделал вывод, что сердце у диско-копа нихера не железное. К слову, этот врач мог бы им пригодиться. Гарри поправил свою стильную, модную и молодёжную куртку, натянул кепку и вышел в лобби. Внизу его должен был поджидать Ким, а в его голове зрела гениальная идея, как спасти Куно от преждевременной смерти. Другой бы (внутренний голос) сказал — пристрели щенка сам. Всё же лучше, чем подыхать под металлическим прессом власти. Но для Гарри Дюбуа Куно был Мартинезом. Одиноким, пожелтевшим окурком, выброшенным на океанический берег. Он был иррационален, безумен и совершенно потерян для общества. Как и сам Дюбуа ещё несколько месяцев назад. Наверное, он видел в этом жалком пацане отражение себя самого. — Ну что, решил, что нам делать? Гарри уже не злился. На Кима вообще нельзя было злиться долго по одной простой причине — ему все равно. За окнами медленно падал снег, заметая грязные улицы тонким покрывалом. Ким, в своей неизменной оранжевой куртке, стоял у стойки кафетерия, помешивая сливки в кофе. Казалось, что он должен пить исключительно мужицкий чёрный кофе, без всяких там нежностей. Но Кицураги ломал шаблоны, как с тем долбаным «Спидпанк-Fm». Он поднял глаза на Дюбуа и задержался взглядом чуть дольше, чем следовало бы. — Я нашёл лазейку в законе. Она не в уголовном кодексе. Она в законе о временной опеке. Формулировка: «Если несовершеннолетний остался без попечения единственного родителя в силу смерти и при этом не имеет других законных представителей, органы опеки и попечительства вправе назначить предварительную опеку сроком до шести месяцев по заявлению граждан, соответствующих требованиям», — Кицураги стучит металлической ложкой по фарфоровой чашке и снова опускает её в кофе. — Какие требования? Отсутствие судимости, дееспособность, возможность обеспечить жильём и присмотром. У нас это есть. Мы пишем заявление о предварительной опеке. Не говорим им, что Куно — подозреваемый. Мы говорим, что он — сирота, оставшийся без жилья, с психическими проблемами, и что мы, офицеры полиции, хотим взять его на временное содержание. Это правда. Остальное — детали, которые мы сообщим только в суде, когда получим статус. Гарри неотрывно смотрел на этого охуительно разумного солийца. Он сам, корчась от невыносимой боли, вообще забыл про Куно, Куну, суд, мозги на стене и всё прочее. Ким же не терял времени даром. Впрочем, как всегда. — Когда мы станем временными опекунами, мы получим право давать добровольное согласие на его лечение. Мы не скроем его от правосудия — он ответит за сбыт наркотиков. Но сначала пройдёт курс реабилитации. В обычной больнице, под нашим присмотром, а не в тюрьме. А потом, когда он станет стабильнее, дело передадут в суд по делам несовершеннолетних. И там мы сможем ходатайствовать о принудительном лечении вместо лишения свободы, потому что... — Потому что закон позволяет замену наказания на медицинские меры, если подсудимый признан больным и у него есть опекуны, готовые за него отвечать, — закончил Гарри. Ким дёрнул толком губ. — Верно, детектив. Гарри почувствовал, что происходит что-то важное. Кажется, даже ветер, задувающий в открытое окно, переменил направление. Мартинез ответил лязгом и гулом заводских труб. Надлом, который произошел в нём ночью, начал заглаживаться. Ему отчего-то захотелось сорвать грёбаные ландыши и пихнуть их Киму. Дать ему хоть что-то за то, что он такой, какой есть. И что он, чёрт возьми, рядом. Дюбуа пошарил в карманах куртки и вытащил фигурку всадника без головы. Пластиковый Всадник без головы верхом на таком же пластиковом быке. Его поза выражает то ли отчаяние, то ли гордость. В наборе с ним также идёт печально известная шляпа «ФАЛН», из-за которой он и потерял голову. Он протянул фигурку Киму. — На удачу. Кицураги удивлённо повертел тяжёлый пластик в пальцах. Ловко, быстро, анализируя, как, скорее всего, играл в пинбол. Лейтенант Кимбол. — Очень мило, — он не врал. — Теперь нам нужно найти Куно и сообщить ему новости. Боюсь, он будет не очень рад.