Тёмный дворецкий. По осколкам души

Мысли Себастьяна, в тот момент, когда он увидел безвольное тело своего господина на полу, были подобны шторму, скрытому под ледяной корой абсолютного самоконтроля. — «Глупец», — пронеслось первое, холодное и резкое осуждение. Но оно тут же утонуло в волне чего-то более темного, более первобытного. Когда его руки коснулись хрупкого тела Сиэля, демон почувствовал не просто вес человека, а хрупкость самой жизни, которую он обязался охранять. В этот миг контракт перестал быть просто юридической сделкой по обмену души на месть. Он стал чем-то личным. Интимным. Себастьян нес графа к кровати, и его разум работал с пугающей скоростью, анализируя каждую деталь: частоту пульса, температуру кожи, глубину дыхания. — «Почему я так беспокоюсь?» — спрашивал себя Себастьян, аккуратно укладывая Сиэля на подушки. — «Я демон. Я бессмертен. Его смерть неизбежна, это часть сделки. Так почему же вид крови на его животе вызывает во мне не аппетит, а… ярость?» Ярость демона была направлена на себя. На свою небрежность. На то, что позволил ему встать. На то, что не предвидел этой слабости. Когда Сиэль, опьяненный болью и стыдом, прижался головой к его груди и вцепился в костюм, Себастьян почувствовал странное тепло, распространяющееся по его искусственной оболочке. Это было не физическое тепло. Это было тепло доверия. Абсолютного, слепого доверия существа, которое ненавидело весь мир, но в этот момент цеплялось за него, за своего палача и спасителя, как за единственный якорь. — «Он видит во мне монстра,» — думал демон, глядя на бледное лицо графа. — «Но он принимает мою сущность. Он позволяет мне касаться себя, когда слаб. Он позволяет мне быть рядом». И в этом была извращенная красота их отношений. Себастьян хотел съесть эту душу, да. Но сейчас, в эти часы пути в карете, он хотел сохранить эту жизнь любой ценой. Не ради контракта. А ради того, чтобы продлить агонию этого прекрасного, сложного танца между хищником и жертвой, который стал для демона единственным смыслом существования за последние годы. Демон не любил признаваться даже самому себе в том, что его тянет к этому человеку не только как к еде. Ему нравилась эта власть. Ему нравилось быть единственным, кто видит истинное лицо Сиэля Фантомхайва. Ему нравилось чувствовать, как тонкие пальцы графа сжимают ткань его костюма, заявляя права на него, пусть и неосознанно. — «Ты принадлежишь мне, Сиэль,» — мысленно произнес Себастьян, глядя на спящего мальчика. — «Не только твоя душа. Твоя боль, твой стыд, твоя слабость, твои сны… все это мое. И я не отдам тебя ни смерти, ни времени, пока не наступит мой час». Эта мысль была пугающе близка к любви, если бы демоны были способны на такое чувство. Но Себастьян назвал это иначе:» «Идеальное обладание». И он был готов ждать, терпеть, защищать и мучить своего господина, пока тот не созреет окончательно. А пока… пока он будет согревать его своим телом в холодной карете, слушать его дыхание и помнить каждый стон, каждый взгляд, каждый дрожащий вдох. Потому что в этом ожидании крылась самая изысканная пытка и самое сладкое наслаждение для вечного существа, которому наконец-то стало интересно жить. *** Как воявилось проклятье Danlian? В эпоху, когда звезды еще не имели имен, а горы были моложе времени, жил демон по имени Азраэль. Он не был злом в привычном понимании — он был тенью, эхом забытых клятв и хранителем границ между мирами. Его сердце, если его можно было так назвать, было холодным камнем, не знающим ни тепла, ни боли. До тех пор, пока он не встретил Данлиан. Данлиана была простой смертной, дочерью травника из долины Серебряных Туманов. Она не боялась его темных крыльев, скрывающих лунный свет, и не искала в нем силы или богатства. Она видела в нем одиночество. Каждую ночь она приходила на край обрыва, где обитал Азраэль, и приносила ему истории — о людских радостях, о первых снежинках, о вкусе свежего хлеба. Медленно, незаметно даже для самого себя, демон начал ждать этих встреч. Впервые за тысячелетия в его груди забилось что-то похожее на ритм жизни. Но у одного древнего рода, правивших этими землями, были свои законы. Они считали связь с демоном осквернением крови и угрозой их власти. Глава рода, лорд Энтони, узнал о тайных встречах. Не дав шанса на объяснение, не проявив милосердия, он послал своих лучших убийц. Азраэль почувствовал это слишком поздно. Когда он прибыл в хижину травника, было уже тихо. Данлиана лежала на полу, ее жизнь утекла вместе с кровью на деревянные доски. В руке она все еще сжимала полевой цветок — ромашку, которую собирала для него. Демон опустился на колени рядом с ней. Он хотел вернуть ей дыхание, хотел разорвать ткань реальности, чтобы вытащить ее душу из объятий смерти, но закон мироздания был неумолим: смерть смертных окончательна. И тогда произошло невозможное. Из глаз Азраэля, никогда не знавших влаги, скатилась первая слеза. Она упала на щеку мертвой девушки и обожгла кожу, как расплавленное серебро. Эта слеза была не водой, а чистой, концентрированной болью вселенной, которую демон впервые осмелился почувствовать. Горе сменилось яростью. Яростью, от которой потрескались камни вокруг хижины и небо окрасилось в багровые тона. Азраэль поднялся, и тьма вокруг него сгустилась, превращаясь в острые шипы. Он посмотрел на портрет девушки, висевший на стене, и его голос прозвучал как грохот обрушающейся горы: — Вы отняли у меня единственное, что сделало меня живым. Так пусть же ваша кровь станет вашим проклятием. Он взмахнул крыльями, и черная энергия вырвалась из него, пронзив пространство и достигнув родового поместья лорда Энтони, где в тот момент праздновали свою «победу». — Слушайте же, жалкие твари! — прогремел Азраэль, и его слова впились в саму суть их рода, в каждую каплю их крови. — Отныне и навеки, всякий из вашего рода, кто познает истинную силу любви, но не получит ответа, будет отмечен печатью моей скорби. Земля содрогнулась, закрепляя клятву. — Когда ваше сердце разобьется от безответности, на вашей коже проступят черные узоры — ветви древа печали. Они будут расти, питаясь вашей душой, вашим разумом и вашей плотью. И когда узоры сомкнутся, поглотив вас без остатка, вы станете частью тени, которую я несу. Вы будете знать боль, которую причинили мне, но искупления не найдете. Проклятие было наложено. Азраэль исчез, унеся тело Данлианы в измерение, где время не властно над памятью, оставив проклятый род жить под дамокловым мечом собственной природы. С тех пор прошло много веков. Род смеялся поколениями, а позже и вовсе сменил имя, растворился в других семьях, но проклятие помнит кровь. И по сей час, по сей год, где-то в мире есть человек с фамилией, восходящей к тем древним грехам, который смотрит на того, кого любит, и чувствует, как на его теле начинают проступать первые черные узоры…