Тёмный дворецкий. По осколкам души

Дорога оказалась настоящим испытанием, словно сама природа ополчилась против путников. Дождь, не утихавший ни на минуту, превратил грунтовый тракт в вязкое, непроходимое месиво из грязи и воды. Карета то и дело проваливалась в глубокие колеи, наполненные мутной водой, и колеса с хлюпающим чавканьем вытаскивались оттуда с огромным трудом. Кучер, подгоняя лошадей, то и дело чертыхался, его плащ насквозь промок, а лицо было скрыто под низко надвинутым капюшоном. Внутри кареты было не лучше. Несмотря на плотные занавески и теплые пледы, сырость проникала повсюду, оседая холодным конденсатом на стеклах окон. Каждый толчок, каждая кочка отзывались в теле Сиэля острой, пронзительной болью. Он лежал на коленях у Себастьяна, и демон делал все возможное, чтобы смягчить тряску: его руки служили амортизаторами, гася каждый резкий рывок кареты, а тело служило живой стеной, защищающей графа от ударов о стенки салона. Дорога в больницу была настоящим испытанием, превратившимся в бесконечный кошмар наяву. Сиэль не спал спокойно. Его сон был лишен покоя, погружая его в лихорадочный бред, где реальность смешивалась с воспоминаниями и страхами. *** Вначале ему казалось, что он тонет. Холодная, черная вода смыкалась над головой, давя на грудную клетку. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха в легкие попадала густая, вязкая тьма. В этой темноте не было боли, только ощущение абсолютного одиночества и холода, который проникал до самых костей. Затем дно исчезло, и он начал падать. Он падал сквозь время. Мимо него проносились обрывки образов: горящий особняк Фантомхайв, языки пламени, которые лизали небо; лица мертвых слуг, их глаза, полные упрека; улыбка Элизабет, искаженная безумием. Он хотел закричать, позвать на помощь, но голос застрял в горле. И вдруг падение остановилось. Он стоял в центре огромного, пустого бального зала. Паркет был зеркальным, отражая его самого — маленького, одинокого мальчика в трауре. Но отражение жило своей жизнью. Оно улыбалось ему той самой холодной, хищной улыбкой, которую он видел в зеркале, когда заключал контракт. — Ты один, — произнесло отражение голосом Себастьяна. — Всегда один. Из теней по углам зала начали выползать фигуры. Они были безликими, серыми, словно сотканными из дыма. Они тянули к нему руки, шепча имена тех, кого он не смог спасти. — «Элизабет…» — пронеслось в голове. — «Финниан… Бард… Мэйлин…» Сиэль попятился, но спина уперлась во что-то твердое и теплое. Он обернулся. За ним стоял Себастьян. Но не тот, который сейчас держал его в карете. Этот демон был выше, мрачнее, его глаза горели адским огнем. Он не улыбался. Он смотрел на Сиэля с выражением голода, который невозможно насытить. — Ты принадлежишь мне, — сказал демон, и его голос прозвучал как приговор. Себастьян шагнул вперед, и тени вокруг них сомкнулись, отрезая путь к отступлению. Демон взял Сиэля за подбородок, заставляя поднять голову. Прикосновение было ледяным, но от него по телу графа пробежала волна жара. — Твоя боль — моя пища, — прошептал Себастьян, наклоняясь ближе. — Твой страх — мой напиток. Твоя душа… она уже почти созрела. Во сне Сиэль почувствовал, как демон начинает медленно, методично расстегивать пуговицы его сюртука. Каждое движение пальцев было точным, выверенным. Ткань расходилась, обнажая грудь, покрытую шрамами и свежими повязками. Себастьян не смотрел на раны с состраданием. Он смотрел на них как повар смотрит на идеально приготовленное блюдо. Демон коснулся губами шрама на ключице, затем спустился ниже, к месту, где должна была быть рана. Поцелуй был обжигающим, болезненным. Сиэль застонал, чувствуя, как сила покидает его ноги. Он повис в руках демона, не в силах сопротивляться. — Отдайся, — потребовал Себастьян, и его руки обвились вокруг талии графа, притягивая его вплотную. — Перестань бороться. Боль уйдет, если ты позволишь мне забрать всё. В этом не было любви. Было только обладание. Тотальное, всепоглощающее поглощение одной сущности другой. Сиэль чувствовал, как его «Я» растворяется, стекает каплями в пасть демона. И самое страшное было не в том, что он умирал. А в том, что часть его хотела этого. Хотела прекратить борьбу, хотела покоя, который мог дать только конец. — Себастьян… — выдохнул он, и в этом имени звучала мольба о спасении и одновременно приглашение к гибели. Демон усмехнулся, и эта улыбка была последним, что увидел Сиэль перед тем, как тьма окончательно накрыла его. *** Вечерний туман, густой и липкий, словно вата, обволакивал каменные стены поместья Граур. Элеана стояла у высокого окна своей спальни, прижав лоб к холодному стеклу. Внизу, во внутреннем дворе, слуги суетились вокруг кареты, готовясь к вечерней прогулке по парку — ритуалу, который маркиз-отец считал необходимым для «поддержания здоровья и репутации». — Барышня, пора, — тихонько постучала в дверь горничная. Элеана глубоко вздохнула, поправляя тяжелые складки шелкового платья. Её сердце билось так сильно, что, казалось, стук отдавался в висках. План был безумным, дерзким и единственно возможным. Когда процессия вышла из главных ворот и направилась к аллеям парка, Элеана отстала на пару шагов, будто бы поправляя шаль. Как только группа скрылась за поворотом живой изгороди, она не повернула вслед за ними. Вместо этого девушка юркнула в узкий проход между стеной оранжереи и забором, ведущий к старой, полуразрушенной калитке, которую, как она знала со времен детских игр, никто не запирал на ночь. Щелчок задвижки прозвучал для неё громче выстрела. Элеана замерла, оглядываясь. Никого. Только шелест листьев и далекий лай собаки. Она выскользнула наружу, в город. Город встречал не приветливо. Узкие улочки старого квартала были погружены в полумрак. Фонари здесь зажигали редко, а те, что горели, едва пробивали мрак своим тусклым, болезненно-желтым светом. Элеана шла быстро, стараясь держаться теней, поднимая воротник плаща, чтобы скрыть лицо и богатую ткань платья, которое слишком явно выдавало её происхождение. Каждый шаг давался с трудом. Брусчатка была неровной, местами скользкой от вечерней сырости. Воздух пах гарью, дешевым табаком и чем-то сладковато-гнилостным — запахом порта и бедности, которого Элеана никогда не ощущала в своем стерильном мире. — «Что я делаю?» — мысль пульсировала в голове, заглушая страх. — «Если отец узнает… Если меня увидят…» Она свернула на площадь Трех Висельников, где тени становились длиннее и угрожающе. Здесь толпы людей были пестрее: пьяные безпризорники, закутанные в лохмотья, встречались и подозрительные фигуры в капюшонах. Элеана чувствовала на себе их взгляды — липкие, оценивающие. Ей хотелось бежать обратно, вернуться в безопасность золотой клетки, но образ «Его» лица толкали вперед. Сомнения грызли изнутри. А вдруг это не правда? А вдруг гадалка — шарлатанка, которая просто вытянет последние деньги? Но у Элеаны не было денег с собой, только семейная брошь, спрятанная в муфте. И не деньги были целью. Ей нужна была уверенность. Ей нужно было знать, что судьба на её стороне. Она свернула в переулок, настолько узкий, что стены домов почти смыкались над головой. Здесь не было фонарей вовсе. Только в самом конце, у двери, обитой железом, мерцала одинокая свеча. Над дверью висела вывеска с изображением глаза, пронзенного стрелой. Элеана постучала. Дверь скрипнула, открываясь внутрь сама собой, словно ожидая гостью. Внутри пахло сушеными травами, воском и старым пергаментом. Комната была небольшой, заставленной полками с банками, содержимое которых невозможно было опознать в темноте. Посреди комнаты стоял круглый стол, накрытый бархатом цвета запекшейся крови. За ним сидела женщина. Она не была старой каргой, какой Элеана представляла гадалок. Женщина выглядела вневозрастной: её лицо было гладким, но глаза… Глаза были черными, глубокими и пугающе неподвижными. Она не смотрела на Элеану, а словно сквозь неё, в какую-то точку позади. — Ты пришла, хотя знала, что не следовало, — произнесла гадалка. Голос у неё был хриплый, словно она долго молчала или много курила. Элеана сняла капюшон. Её руки дрожали. — Мне сказали, что вы видите то, что скрыто от других. Гадалка медленно подняла взгляд. — Я вижу то, что люди пытаются скрыть даже от самих себя. Садись, дитя света. Тень от тебя длинная. Элеана села на жесткий стул напротив. Она вынула из муфты брошь — изящную вещь с сапфиром, окруженным бриллиантами, и положила на стол. Это всё, что у неё было. — Я не за предсказанием будущего в общем смысле, — голос девушки дрогнул, но она заставила себя говорить твердо. — Я хочу знать о нем. О том, кого я люблю. Она перевела дыхание, глядя прямо в черные глаза женщины. — Скажите, что мне сделать? Какой ритуал провести? Какие слова сказать? Что я должна сделать, чтобы он был со мной? Чтобы мы были вместе навсегда? Гадалка не посмотрела на брошь. Она даже не моргнула. Медленно, почти гипнотически, она протянула руку и накрыла ладонью руку Элеаны. Кожа женщины была ледяной. — Ты спрашиваешь, как привязать к себе ветер? Как заставить реку течь вспять? — Я готова на всё, — шепнула Элеана. — На любое заклинание. Гадалка резко отдернула руку, словно обжегшись. В её глазах впервые мелькнуло нечто похожее на жалость, смешанную с ужасом. — Послушай меня внимательно, девочка, — сказала она тихо, но так, что каждый звук врезался в сознание Элеаны. — Ты можешь отдать мне эту брошь. Ты можешь отдать мне свою душу. Ты можешь выпить яд или станцевать на острие ножа. Но ответ один. Элеана почувствовала, как холод проникает в кости. — Какой? — Никак. Гадалка покачала головой, и тень от её волос легла на лицо, исказив черты. — Что бы ты ни делала, какие бы сети ни плела, какие бы мольбы ни возносила звездам — не быть тебе с ним. Это не вопрос препятствий. Это вопрос природы вещей. Ваши пути расходятся не потому, что так хочет твой отец или общество. А потому, что так написано в ткани мироздания. — Но я люблю его! — воскликнула Элеана, вскакивая. — Любовь сильнее судьбы! — Любовь слепа, а судьба — нет, — отрезала женщина. — Если ты продолжишь свои попытки, если ты будешь цепляться за него, пытаясь изменить неизбежное, ты не спасешь его. Ты погубишь вас обоих. В комнате стало невыносимо душно. Свеча вспыхнула ярким, неестественным пламенем. — Плохой конец ждет вас, Элеана Граур, — произнесла гадалка, и в её голосе зазвучала сталь. — Не трагический романтизм, не красивая смерть. А грязный, страшный, бессмысленный конец. Разрушение твоего рода. Безумие в его глазах. Кровь на твоих руках. Уходи. Пока есть время. Беги от этой любви, как от чумы. Иначе она сожрет вас живьем. Элеана стояла, не в силах пошевелиться. Слова гадалки повисли в воздухе, тяжелые и непоколебимые, как приговор. Брошь на столе казалась теперь не ключом к счастью, а символом её собственной наивности. — Уходи! — рявкнула гадалка, и пламя свечи погасло, оставив девушку в полной, звенящей темноте. Молодая леди развернулась и выбежала на улицу, в холодный ночной воздух города. Но даже ветер, ударивший ей в лицо, не мог остудить тот ледяной ужас, что поселился в её сердце. Она бежала назад, к поместью, но знала: убежать от слов, сказанных в той комнате, было невозможно.