Последний портрет

Часть 3. Контражур.

Контражур (от французского à contre-jour — «против света») — приём освещения в живописи, фотографии, кинематографе и дизайне, при котором источник света располагается позади объекта, а камера или наблюдатель направлены на него навстречу. Это создаёт резкие очертания тёмного силуэта и световой контур вокруг объекта.

***

      Она влетает не в дверь — сквозь неё, будто за спиной у неё ветер, которого в кафе нет и быть не могло. Дверь ещё ходит ходуном, а девушка уже внутри: куртка распахнута, шарф съехал набок, щека алая — то ли от мороза, то ли от румянца из-за быстрой ходьбы.       Сумка сползает с плеча — она ловит её на полпути, пальцы скользят по ремню, но удержать не успевает. Сумка падает. Она нагибается — и со всей дури бьётся лбом о соседний стул.       Она трёт ушибленное место и смеётся. Тихо. Себе под нос. Лео слышит всё — ухо режиссёра, привыкшее ловить последний выдох, последний сдавленный звук. Его глаза сканируют её, запечатлевая в памяти каждую деталь.       Лео смотрит. Не как мужчина на женщину — как гравёр на пустую пластину. Его взгляд работает быстро, профессионально, безжалостно: схватить, запомнить, сохранить. Внутри уже щёлкает невидимый затвор.       Изгиб шеи, когда она наклоняется за сумкой, — длинная, незащищённая линия. Ключица, выступающая из-под ворота свитера. На левой скуле крошечная родинка, почти неразличимая в полутьме, но он её уже запомнил. Волосы падают на лицо — она отбрасывает их тыльной стороной ладони. Жест быстрый, раздражённый, почти детский. Он запоминает и его.       Она всё ещё не смотрит на него. Хорошо. У него есть ещё время.       Лео делает глоток эспрессо — не потому что хочет пить, а чтобы занять руки. Потому что пальцы уже начинают водить по столу, вырисовывая то, что понятно только ему. Указательный — линия челюсти. Средний — тень под скулой. Безымянный — место, где шея переходит в плечо; там будет самый тёплый тон, охра с каплей кадмия.       Он убивал женщин. Не часто. Они сложнее: умирают некрасиво. Портят лицо излишним, драматическим страхом, рвут композицию последней гримасой, портят природную красоту. Но эта…       Она выпрямляется, поправляет сползший свитер, и на секунду её взгляд скользит по залу — равнодушно, занятый собой. Не задерживается на нём. Лео успевает разглядеть глаза.       Голубые. Они были словно ясное небо, когда солнце светит так ярко, что хочется спрятаться, а облаков, которые могли бы перекрыть этот шедевр, — нет.       Её смех всё ещё гудел в его голове. Этот чистый смех, который наполнил кафе пару минут назад. Она не была такой же серой, как кристаллы в этом городе. Эта девушка была живой и настоящей.       У него уже готов холст. Мысленно. Грунтованный, с тонким слоем охры — он всегда так начинает, чтобы тепло шло изнутри. Она будет сидеть. Нет, стоять. Спиной к окну, чтобы контровый свет выхватывал волосы, а лицо оставалось в полутени. Смерть любит полутень.       Он представил, как заводит разговор. Просто, без надрыва: «Простите, вы не подскажете, где здесь…» — и она обернётся. Улыбнётся. Эта — улыбнётся, он уже знает. У неё лицо улыбчивое, даже когда она ругается.       Он приведёт её в мастерскую. Покажет работы — не те, конечно, а приличные: пейзажи, парочку натюрмортов. Будет внимателен, тих, почти нежен. Она расслабится. Они всегда расслабляются, если он говорит шёпотом и долго смотрит в сторону.       Потом она выпьет вина. Он нальёт сам — из бутылки, которую купит сегодня же, в винном погребе за углом. Вкус она не почувствует. Никто не чувствует.

И тогда — работа.

      Лео представил её лицо в последний момент. Каким оно будет? Не искажённым — он не любит искажать. В нём нет садизма. Он просто заканчивает. Быстро. Чисто. Как выключают свет в комнате, когда только что кто-то был здесь, дышал, смеялся — и вот уже пусто.       А потом — кисти. Четыре часа, не меньше. Этот нос — с лёгкой горбинкой, как у статуй эпохи Возрождения. Эти губы — сухие сейчас, хочется написать их влажными, с бликом, но нет, правда важнее: она пришла с мороза, губы потрескались. Он запишет и это. Маленькую трещинку в уголке. Она станет центром портрета. Центром смерти, которая всегда прячется в мелких деталях.