Последний портрет

Часть 4. День первый.

      Ещё тогда, в кафе, он решил, что она — его следующий портрет. Подходить так сразу было опасно. Сначала нужно было лучше понять её, узнать привычки. Даже самые незначительные детали могли стать той самой изюминкой, которую он отразит в её портрете.       В нём проснулся тот самый азарт, которого уже давно не было. За последние годы переездов он уже забыл, что значит его работа по-настоящему. Это не просто рутина, это ритуал. Ритуал, который позволяет ему всё ещё оставаться в сознании, не давая провалиться в небытие и утонуть в собственном безумии.       Он идёт за ней три дня. Не подряд — с перерывами, чтобы не спугнуть. Лео знает: привыкание начинается на четвёртый день, если попадаться на глаза ровно раз в сутки, не чаще, не реже. Пока что она его не видит. Она вообще никого не видит, когда рисует.       Блокнот Лео — чёрный, в кожаном переплёте, без линеек. Её блокнот — яркий, сразу бросается в глаза множеством наклеек. Он пишет левой рукой, хотя правша. Так никто не прочитает сбоку. В его блокноте нет слов — только факты. Времени он не пишет никогда. Время врёт. Детали — нет.       Найти её дом было тяжело. Пришлось следить за девушкой со стороны, но при этом не вызывать подозрения. Идти нужно было не слишком близко, чтобы не попасться, но и не слишком далеко, чтобы не потерять её из виду.

День первый. Утро. Булочная у метро.

      Ровно в пять утра он сидел на скамье у её дома. Он ждал, когда она выйдет или её силуэт промелькнёт в окне. Её дом был невзрачным, как и всё остальное здесь. Серое кирпичное здание высотой в три этажа. Оно стояло на пересечении двух улиц, а рядом были метро и несколько небольших закусочных.       На подъезде её дома сидела женщина. Она была не молодой, но ещё и не слишком старой. Он изучал и её, пытаясь скоротать время. Руки — морщинистые, взгляд — спокойный. В своих наблюдениях он почти пропустил выход девушки. Она вышла из подъезда, одетая всё так же небрежно и с растрёпанными волосами. Подождав, пока она отойдёт, Лео выдвинулся за ней, не теряя из виду.       Ника выбирала круассан три минуты. Он услышал ее имя, когда продавщица вежливо поздоровались с ней. Смотрела на шоколадный, потом на миндальный, потом снова на шоколадный. Взяла миндальный. Расплачивалась наличкой — лезет в сумку, чертыхается, роняет мелочь. Не поднимает. Продавщица подаёт ей пакет — Ника улыбается и говорит «спасибо» так, будто та только что спасла ей жизнь. Улыбчивое лицо. Он уже знал.       В блокноте: «Миндаль. Не поднимает мелочь — не жадная или забывчивая. Голос — тёплый».

День первый. Вечер. Парк у набережной.

      Она сидит на парапете, ноги болтаются — не кокетливо, а по-детски, носки ботинок почти касаются земли. Рисует. Он стоит в тридцати шагах, за деревом. Видит, как карандаш летает по бумаге — короткие, злые штрихи. Она не гладит бумагу, как художники в кино. Она вгрызается. Лео делает шаг ближе — осторожно, чтобы не скрипнула ветка.       На странице — старуха на соседней скамейке. Она кормит голубей, хлеб крошится с ладони, голуби взлетают, и Ника поймала этот момент: рука в воздухе, крошки ещё не упали, голуби ещё не коснулись земли. Одно мгновение. Разорванное и застывшее. Лео чувствует, как у него немеют пальцы. Он не рисует мгновения. Он их заканчивает. А она — сохраняет. В блокноте: «Не портреты — моменты. Старая рука. Крошки в воздухе. Голуби как брызги». Потом он зачёркивает последнюю фразу. Слишком поэтично. Не для этого блокнота.