Последний портрет

Часть 5. День второй.

День второй. Раннее утро. Дом Ники.

Город ещё спал, но Лео уже стоял напротив её дома. Уличный фонарь мигнул в последний раз и погас, будто тоже устав ждать объяснений. Холодный ветер с реки трепал полы пальто, но Лео не замечал холода. Он смотрел на тёмные окна третьего этажа, где, как он знал, спала она. Она интриговала его с первой секунды — с того взгляда через столик в кафе. Красивая. Нет, красивых он видел много. Другая. Интресная. Не вписывалась в серую массу Бергамо. Сейчас сердце колотилось не от холода, а от предвкушения. В голове, как заевшая пластинка, прокручивались варианты: подойти к подъезду, сделать вид, что ждёт кого-то другого? Слишком глупо. Случайно «столкнуться» у кофейни через дорогу? Слишком предсказуемо. Ему нужно было не просто заговорить. Ему нужно было привести её в мастерскую. Показать холсты, которые никто не видел. Только ей. Почему — он и сам не понимал. Но тяга была сильнее разума. Лео ушёл, когда небо на востоке только начало наливаться свинцовой бледностью. Не дождался. Но что-то в нём уже решилось.

День второй. Полдень. Магазин канцтоваров.

Он вернулся за ней. Шел к ее дому так спокойно и буднично, словно следить за человеком — норма. Лео не успел дойти до своего места — фонарного столба. Его глаза зацепились за знакомую фигуру сквозь витражные окна магазинчика канцтоваров. Ника стояла у дальнего стеллажа, где на чёрных деревянных подставках лежали уголь, сангина, сепия. Она перебирала палочки, словно чётки. Её пальцы — с вечно синей краской под ногтями, въевшейся, как татуировка — скользили по шершавой поверхности угля, оставляя лёгкие графитовые дорожки на подушечках. Эта синяя краска напоминала Лео о его жертвах. К концу портретов их руки начинали заметно синеть, приобретая трупный оттенок. Она подносила стержень к свету, разворачивала, смотрела на отпечаток на своём большом пальце — чёрный, бархатистый. Улыбалась чему-то своему. Лео вошёл через минуту после неё. Увидел её раньше, чем она его. Замер у входа. Взял с ближайшего стеллажа ластик — просто чтобы занять руки и не стоять истуканом. Сам же наблюдал с другого конца длинного узкого зала, как она наклоняет голову, как прядь волос падает на щёку, как она трогает материалы — нежно, почти интимно. Магазин пах древесиной, лаком и чем-то сладким — старыми тетрадями. Внутри было тихо, только мягко постукивали половицы. Она выбрала три палочки сепии — тёплый, дымчатый оттенок — и один итальянский карандаш. Долго вертела его. На этикетке было написано: «Умбра жжёная». Подошла к кассе. Продавец — пожилой мужчина с добрыми, близорукими глазами — спросил буднично: — Для этюдов? Ника подняла глаза. И засмеялась. Этот смех Лео узнал сразу. Тот самый — из кафе. Негромкий, но какой-то весь изнутри, гудящий, будто струна задела рёбра. Чистый. До мурашек. — Для жизни, — ответила она легко, без пафоса, как будто это было самое очевидное в мире. Кивнула продавцу и вышла. Дверь звякнула колокольчиком, оповещая о её уходе. Лео стоял у кассы. Сжимал бесполезный ластик. Продавец вопросительно поднял бровь. — Это… — Лео посмотрел на ластик, словно видел его впервые, и аккуратно положил обратно на стойку. — Извините. Он вышел из очереди, вернулся к стеллажу. Нашёл ту самую полку с итальянскими карандашами. «Умбра жжёная». Он судорожно искал глазами на полке ту самую надпись, а когда нашёл, слишком резко схватил, чуть не уронив стеллаж. Купил его. Он никогда не рисовал карандашами. Его портреты были нарисованы исключительно акрилом, но этот карандаш в его руке… Он словно появился сам. Для чего он его купил? Зачем? Лео не знал ответа ни на один из этих вопросов. В голове крутилось одно слово — надо.