Последний портрет

Глава 7. Умбра жжёная.

      Воздух в мастерской кончился. Не то чтобы его выкачали — он сам ушёл, не выдержав того, что здесь творилось. Лео дышал ртом, но лёгкие не наполнялись. Тяжесть стояла на груди, как каменная плита. Каждый вдох — работа. Каждый выдох — маленькая смерть.       В Бергамо давно погасли огни, но в мастерской горела одна единственная лампа — тусклая, жёлтая, вырывающая из темноты только руки и края стола. Всё остальное тонуло в липком полумраке.       Стены дышали. Они всегда дышали, эти стены — помнили краску, крики, запах уходящей жизни. Но сегодня они сжимались. Лео чувствовал, как комната становится меньше. Медленно, незаметно, с каждым его шагом. С каждым ударом сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая глотать.       Лео ходил из угла в угол. Шаг. Разворот. Шаг. Разворот. Половицы жалобно скрипели, но он не слышал. В голове шумело. Там, за тонкой стенкой черепа, поселилась она. Ника. Её пальцы в синей краске. Её смех — чистый, гудящий в рёбрах. И фраза, которая въелась под кожу: «Для жизни».       Он остановился у мольберта. Холст стоял девственно белый. Пустой. Оскорбительно пустой. — Ну же, — прошептал Лео, сжимая кисть так, что древко хрустнуло. — Рисуй. Ты всегда умел.       Но рука не поднималась. Кисть, сжатая в кулаке, дрожала мелкой, противной дрожью. Не от страха. Лео не знал страха. Он знал только ожидание — то самое, перед ударом. Когда зверь замирает в засаде и считает удары собственного пульса, чтобы не выдать себя дыханием. Потому что та, кого он хотел нарисовать, была ещё жива. А он рисовал только мёртвых. Только после смерти. Только когда лицо теряет суету, когда глаза перестают лгать, когда под веками — тишина. Ничего лишнего. Чистая правда.       Он резко развернулся, отбросил кисть. Та стукнула о стену, оставив чёрный росчерк на обоях. Ника       Имя ударило в череп изнутри, как гвоздь, который забивают в переносицу. Он зажмурился — но имя не исчезло, наоборот, проступило на внутренней стороне век, выжженное кислотой. Живая. Слишком живая. Она рисует движение, жизнь до того, как она случилась. Она смотрит вперёд. А он всегда оглядывается назад. На трупный оттенок рук. На последний вздох. На пустоту в зрачках. «Она рисует жизнь. Я забираю. Что, если это одно и то же?» — Нет, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, чужой. — Нет, это не так.       Но мысль уже заползла под череп, сворачиваясь там горячей спиралью.       Он подошёл к столу, достал итальянский карандаш — «умбра». Тот самый. Который купил за ней. Который не нужен ему. Который лежит все время в кармане, нагретый телом.       Лео поднёс его к лампе. Коричневый, тёплый, бархатистый. Как отпечаток на её пальце. Как цвет её волос при солнечном свете. «Убить её».       Мысль пришла не впервые. Она приходила всегда — с каждой моделью. С каждым лицом, которое он приводил в мастерскую. С каждым, кто потом исчезал, оставляя после себя только портрет и тишину. Только когда лицо перестаёт притворяться. Когда морщины разглаживаются, потому что нечему их напрягать. Когда губы синеют и больше не способны произнести ни слова лжи, ни слова правды. Только тогда он начинает рисовать. Он рисует правду, которую люди отрицают годами.       Но с Никой эта мысль была другой. Она не вгоняла в холодный азарт охотника. Она... жгла. Выворачивала наизнанку. Потому что её смерть больше не казалась ему актом творения. Она казалась ему потерей. — Потерей? — переспросил он сам себя. И рассмеялся. Тихо, надрывно, как больной.       Он никогда не знал потерь. Только приобретения. Каждый портрет — победа. Каждая смерть — материал. Мать стала первой, но не последней. Люди вокруг и так мертвы внутри — он лишь доводил их тела до логического завершения. Разве это потеря? Разве можно потерять то, что уже не живо? Но Ника...       Ника не была мертва внутри. Она рисовала. Смеялась. Гладила котёнка одним пальцем. Жила в своём мире, плотно, насыщенно, не оглядываясь. Она была живой. Настоящей. Единственной. Именно поэтому он должен был её убить. Именно поэтому он не мог. «Представь», — голос внутри был тихим, вкрадчивым, как шаги по ковру. Он звучал всегда в такие ночи. Голос матери. Или не матери. Или того, кто прятался в тени мольберта. — «Представь её лицо. Мёртвое. Ты же уже видел. На корточках во дворе — если убрать жизнь из глаз, останется только форма. Красивая форма. Лучшая форма. Ты нарисуешь её. Не карандашом — умбра не передаст. Маслом. Тёмным, густым, чтобы краска лежала как кожа. И синюю краску под ногтями — не убирай, это её знак. Она будет смотреть в потолок. Никуда не убежит. Никогда не засмеётся этим своим смехом…»       Лео зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули белые круги. И сквозь эти круги он увидел её. Отчётливо. До дрожи в пальцах. Ника на стуле — нет, не так. Ника на полу, у стены, как он сейчас. Голова откинута. Волосы рассыпаны по обоям. Глаза открыты — но в них нет света. Только отражение потолочной лампы, которой нет, потому что лампа погасла. И синяя краска под ногтями. Она больше никогда не нарисует ни одной линии.       Сердце забилось быстрее не от страха — от вожделения. Художнического. Звериного.       Но следом пришло другое — горячее, комом в горле. Он увидел её не на стуле. А на корточках во дворе. Живую. Гладившую кота. Смеющуюся. И понял, что если нарисует этот портрет... если сделает это... то больше никогда не услышит её смех. Он никогда больше не увидит, как она крутит в пальцах сепию. Никогда не узнает, что она нарисует завтра. Никогда не услышит «для жизни». Никогда.       Слово застряло в горле, как заноза, как рыбья кость, которую нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Оно было тяжелее всех его портретов. Тяжелее всех убитых им лиц. Лео зажал уши ладонями. — Заткнись, — прохрипел он, но голос никуда не делся — он был внутри, в костях, в крови, в пустоте между мыслями. — Заткнись. Она не такая. Какая разница? Все одинаковы, когда перестают дышать. — НЕТ.       Он ударил кулаком по столу. Карандаш подскочил, покатился, упал на пол. Покатился дальше, в темноту под стеллажом, и затих там, в пыли, смешанной с засохшей краской и чьими-то волосами. Тишина. Лампа мигнула. Раз. Два. И погасла.       Лео опустился на колени, сел на пол. Прислонился спиной к стене, поджал ноги. В такой позе — уязвимый, потерянный — никто никогда его не видел. Он протянул руку, взяв дрожащими пальцами карандаш. Умбра жжёная.       Комната утонула в черноте — абсолютной, плотной, как масло на палитре. Ни одного окна с фонарём. Ни одного луча из-под двери. Только запахи: скипидар, старая кровь, влажная штукатурка. И звук его дыхания — хриплого, слишком громкого в этой пустоте. Казалось, что горло сжимает колючая проволока, не давающая сделать ни одного вздоха.       Лео не встал, чтобы зажечь свет. Он остался сидеть на полу, в углу, спиной к стене. Карандаш всё ещё был зажат в пальцах. Он провёл им по тыльной стороне ладони — сухим, тёплым грифелем, который не рисовал, только царапал. По коже побежала коричневая полоса. Он провёл ещё раз. Ещё. Умбра жжёная. Цвет её волос при определённом освещении. Цвет сепии, которую она купила для жизни. Цвет, которым он никогда не рисовал, потому что предпочитал чёрный — цвет остановки. Умбра жжёная. «Ты боишься», — прошептал внутренний голос теперь с другой интонацией. С насмешкой. — «Впервые в жизни ты боишься не убить, а потерять. Жалкий. Ты же художник. Что тебе до живых? Живые врут. Только мёртвые говорят правду». — Я сойду с ума, — сказал он вслух. Голос упал в темноту и не нашёл стен. Просто исчез. — Я схожу с ума из-за неё.       И это было не преувеличение. Не метафора. Он чувствовал, как трещина идёт по черепу — от затылка к переносице, медленно, сантиметр за сантиметром. И как сквозь эту трещину что-то вытекает наружу. То, что держало его в форме последние годы. Система. Порядок. Правило: только мёртвые внутри.       Лео взял со стеллажа заготовленный холст. Тот самый, предназначенный для следующей «модели». Долго смотрел на него. А потом, медленно, со всей силы ударил ногой. Холст с грохотом полетел на пол, подрамник треснул. — Почему? — прошептал он в пустоту мастерской. — Почему ты не такая, как все? Почему я не могу... — он запнулся, потому что даже сам себе боялся закончить. Почему я не могу тебя убить?       Он опустился на стул, закрыл лицо руками. Плечи мелко дрожали. Так не должно было быть. Он знал свою систему. Выбирать тех, кто уже мёртв внутри. Приводить. Рисовать. Забирать. Портрет готов. Следующий.       Но Ника сломала систему. Она была живой. И от этого — желанной вдвойне. Как самая дорогая краска, которую боишься открыть, потому что она единственная.       Лео поднял голову. Глаза красные, воспалённые, но взгляд — острый, почти безумный. — Завтра, — сказал он тихо, почти ласково. — Завтра я подойду к тебе. На улице. Я скажу: «Мне нужна модель для портрета. Вы идеально подходите». Помолчал. — А потом посмотрим, кто кого. Он улыбнулся — криво, нервно, одним уголком губ. Поднял с пола упавший итальянский карандаш. Сунул в карман — к сердцу. Карандаш был тёплым. Совсем как живой.