Последний портрет

Часть 8. Маятник

      Лео стоял у подъезда уже два часа. Он не помнил, когда вышел из дома — может быть, в четыре, может быть, в три. Просто очнулся на улице, без пальто, в одной тонкой рубашке, и понял, что ноги принесли его сюда. Снова. Как заученный механизм. Как маятник, который может качаться только между двумя точками: его мастерской и её домом.       Воздух был сырым, тяжелым, как перед грозой, но грозовые тучи висели низко и не собирались разражаться. Они просто давили — свинцовыми животами, налитыми дождём, который никогда не прольётся. Бергамо задыхалось в этом предрассветном мареве.       Лео не замечал холода. Он не замечал ничего, кроме окна на третьем этаже. Тёмного. Тишайшего. Там, за тонкой шторой цвета старого льна, спала она.       Он не спал почти двое суток. Глаза покраснели, веки тяжелели с каждой минутой, но внутри не было усталости. Внутри была пустота. Та самая, знакомая, которую он всегда чувствовал перед ударом. Когда зверь замирает в высокой траве и считает удары собственного пульса, чтобы не выдать себя дыханием. «Сегодня», — сказал голос внутри. Не голос матери. В этот раз — его собственный, ровный, без намёка на безумие. — «Сегодня ты подойдёшь. Сегодня ты скажешь. Сегодня всё решится».       Лео провёл языком по сухим губам. Вкус меди не исчезал уже несколько дней. Он пил воду, чистил зубы, но привкус возвращался — каждый раз, когда он думал о ней.       Тьма над городом начала сереть. Фонари погасли один за другим, будто кто-то перерезал нитку с бусами. Лео переступил с ноги на ногу. Подошвы промокли насквозь — он стоял в луже, но не чувствовал. Ноги онемели, стали чужими, как протезы.       В полседьмого в подъезде зажёгся свет. Кто-то спускался — тяжёлые шаги, шарканье, кашель. Старуха с мусорным ведром. Она покосилась на Лео, ускорилась, прошептала что-то недоброе. Он не обернулся.       В без четверти восемь окно на третьем этаже осветилось. Сначала тускло, потом ярче. Силуэт — она прошла мимо, поправила штору. Лео видел только тень, но узнал бы её из тысяч. Плавность движений. Наклон головы. Тень пальцев, поднимающихся к лицу — поправить прядь.       Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать.       Она вышла ровно в восемь. Лео не удивился — он уже знал, что Ника пунктуальна, пусть и небрежная. Это было ещё одним штрихом к портрету, который он рисовал в голове: собранная, точная, не терпящая пустоты.       Она спустилась по ступеням — вчерашняя рубашка, холщовая сумка на плече, из сумки торчит угол блокнота и три палочки сепии. Волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — полоска синей краски. Не отмыла. Или не хотела.       Ника прошла мимо, не заметив его. Он стоял в тени тополя, прижавшись спиной к шершавому стволу. Три шага. Два. Один. — Ника.       Она обернулась. Не вздрогнула, не испугалась. Просто остановилась, чуть склонив голову набок — так смотрят на странный предмет, который надо рассмотреть повнимательнее. Под глазами — круги. Она тоже не спала.       Ника помолчала. Ветер шевельнул её волосы, и Лео поймал запах — скипидар, масло, что-то сладкое, дешёвое мыло. Запах человека, который живёт в красках. — Вы плохо выглядите, — сказала она. В голосе не было жалости. Констатация. — Я не спал. — Вижу.       Она не спрашивала почему. Может быть, знала. Может быть, догадывалась. А может быть, ей было всё равно — как и ему, когда он смотрел на моделей перед последним сеансом.       Лео выдохнул. Воздух вошёл в лёгкие тяжело, как вода. — Мне нужна модель для портрета, — сказал он. Голос не дрогнул. Он отрепетировал эту фразу сорок раз. В темноте мастерской. Когда лампы не горели. — Вы идеально подходите. Ника не ответила сразу.       Она смотрела на него долго — секунд десять, двенадцать. Её взгляд скользил по лицу, останавливался на глазах, на скулах, на том, как трясутся его пальцы, вжатые в карманы брюк. Она видела всё. Она была художником. Она привыкла замечать детали, которые другие пропускают.       Потом она улыбнулась.       Не той улыбкой — из кафе, чистой, гудящей в рёбрах. Другой. Той, которую Лео не умел читать. В ней было что-то от снисхождения. Или от принятия. — Хорошо, — сказала она. — Сегодня. В шесть.       И ушла. Не спросив адреса. Не уточнив деталей. Как будто знала, где он живёт. Как будто знала всё.       Лео стоял, глядя ей вслед, пока её фигура не растворилась в утреннем мареве. Потом он медленно, вынул из кармана итальянский карандаш — «умбру», нагретый телом, почти живой.       Сердце билось ровно. Спокойно. Как у хирурга перед разрезом. «Она сама согласилась», — прошептал что-то внутри.       Он развернулся и пошёл домой. Нужно было подготовить мастерскую. Нужно было выбрать холст. Нужно было решить — убить её сегодня или дать ей уйти.       Но Лео знал ответ за час до того, как задал себе этот вопрос.