Последний портрет

Часть 9. Холст.

      Лео тщательно вымыл всю свою мастерскую. Он не знал почему, но готовился к приходу Ники так, словно она была не просто девушкой, а президентом.       Сначала вымыл пол. Трижды. Вода была розовой, потом бледно-розовой, потом почти прозрачной. Он не знал, от чего — краска? Кровь? Он не спрашивал. Просто выливал ведро в унитаз и нажимал на смыв. Снова. Снова.       Потом разобрал мольберты. Три старых, заляпанных — убрал в кладовку. Поставил новый, тот, который купил в прошлом месяце и так и не распаковал. Дерево было гладким, светлым, без единого пятна. Девственным. Как холст, закреплённый на нём ровно в четыре.       Холст был большим. Метр на метр двадцать. Самый большой из тех, что у него были.       Лео долго смотрел на белую поверхность. Она будто дышала — ждала, когда её заполнят. Её лицом. Её шеей. Её пальцами с синей краской под ногтями. Он представил это так отчётливо, что на секунду комната покачнулась — и он увидел готовый портрет висящим на стене.       Голова откинута. Глаза открыты — но смотрят не на него, а сквозь него, в то место, где кончается свет. Волосы рассыпаны по спинке стула, как паутина. И синяя краска под ногтями — последнее, что в ней осталось живого.       Красота. Абсолютная.       Лео выдохнул и отвернулся от холста. Ещё не время.       Он разложил краски. Акрил. Чёрный, белый, кадмий жёлтый. И умбра жжёная — та самая, которую он купил ради неё. Сейчас он выдавил её на палитру. Коричневая, землистая, густая. Как грязь на кладбище после дождя. Пахло кисло и сладко одновременно.       Ровно в четверть шестого он замер у окна. За стёклами Бергамо медленно погружалось в вечернюю синеву. Солнце уже село, и город стал плоским, как на старой фотографии. Или как на портрете, с которого вынули жизнь.       Он ждал.       Ровно в пять пятьдесят пять — Лео проверил часы дважды — в дверь постучали.       Три удара. Коротких. Уверенных.       Она не звонила в звонок. Нашла дверь. Не ошиблась этажом.       Лео подошёл медленно. Взялся за ручку. Дверь была старой, с коваными петлями, которые скрипели, как живые, когда он тянул на себя.       Ника стояла на пороге.       В той же рубашке, что утром — льняной, цвета выгоревшей охры. Волосы распущены и влажноваты — будто она только что мыла их или попала под дождь, которого не было. На плече — холщовая сумка, из которой, как всегда, торчал угол блокнота и три палочки сепии. Сумерки падали на её плечи, и Лео на секунду показалось, что она светится. Тускло, как гнилушка в лесу. Но достаточно, чтобы ослепить. — Здравствуй, Лео, — сказала Ника с улыбкой, без напряжения. Просто — как если бы они уже виделись тысячу раз.       Он отступил на шаг, пропуская её внутрь.       Она вошла.       Прошла мимо него так близко, что он почувствовал запах дождя и скипидара. Не обернулась. Осмотрелась медленно, водя носом, как зверь, принюхивающийся к чужой территории. Стены в разводах краски. Пол, который пах мылом и чем-то сладковатым — тем, чему не положено пахнуть в мастерской.       Она остановилась на середине комнаты, под единственной лампой, которую Лео зажёг за час до её прихода. Свет был жёлтым, скудным — художники не любят яркий свет. Но этого хватало, чтобы разглядеть лицо.       Лео закрыл дверь. Петли скрипнули. Снаружи остался мир живых — двор, фонари, котёнок. Внутри был только он. Она. И белый холст. — Хорошо, что ты пришла, — сказал Лео. Голос звучал ровно, пустовато. Он не знал, как разговаривать с ней наедине. Всё, что он репетировал, рассыпалось в прах, когда она переступила порог. — Садись вон там.       Он кивнул на стул — тот самый, на котором сидели все его модели. Обычный деревянный стул с прямой спинкой, без подлокотников. Он стоял ровно посередине мастерской, в круге света.       Ника не села.       Она подошла к стеллажу с красками. Провела пальцем по банке с кадмием. Посмотрела на жёлтый отпечаток. Потом перевела взгляд на палитру — на умбру, выдавленную свежей, ещё блестящей. — Готовился, — сказала она. Не вопрос — констатация. — Да, — ответил Лео. Он всё ещё стоял у двери, не решаясь подойти ближе. — Ждал тебя.       Ника повернулась к нему. Взгляд скользнул по лицу, по рукам, по тому, как он сжимает в кармане итальянский карандаш. Она видела всё. Она была художником. Она привыкла замечать детали, которые другие пропускают. — У тебя дрожат пальцы, — заметила она. — Волнуюсь. — Ты? — Ника чуть приподняла бровь. — Перед моделью?       Лео не ответил. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в трёх шагах от неё — на границе света и тени. Там, где его лицо ещё было видно, но глаза прятались в глубоких впадинах. — Я хочу спросить кое-что, — сказал он. — Спрашивай. — Как ты узнала, где я живу? Я не давал тебе адреса.       Ника опустила сумку на пол. Медленно, аккуратно — как будто в ней лежало что-то хрупкое. Потом посмотрела на Лео прямо, без вызова, без страха. Только любопытство — и ещё что-то, чего он не умел читать. — Я спросила у старика, — сказала она. — У какого старика? — У твоего хозяина. Тот, кто сдаёт тебе квартиру. Седой, с тростью и татуировками на руках. Живёт на первом этаже с правой стороны. Он сказал, что ты странный. Не здороваешься. Что ты художник и что у тебя мастерская на четвёртом этаже, туда лучше не соваться.       Лео замер.       Он знал этого старика. Ему под шестьдесят, он выходит во двор курить каждое утро в семь пятнадцать и каждый вечер в десять. Лео здоровался с ним ровно один раз — когда въезжал несколько лет назад. С тех пор они обменивались только кивками. Этого было достаточно. Этого всегда было достаточно. — Ты спрашивала про меня, — сказал Лео медленно. — Зачем?       Ника пожала плечами. — Я часто тебя видела. В городе. В кафе. У моего дома. Думала, ты меня не замечаешь.       В мастерской стало тихо. Так тихо, что Лео услышал, как гудит лампа — тонко, назойливо, как комар над ухом. И как тикают его наручные часы. И как бьётся сердце — уже не в груди, а где-то в горле, тяжёлыми, редкими ударами. «Она видела», — пронеслось в голове. — «Она всегда видела. Все эти дни. Мою тень у её дома. Мои глаза в кафе. Моё дыхание за спиной. Она знала. И ничего не сказала. Пришла сама. Почему?» — Ты следила за мной? — спросил он. Голос чуть сел.       Ника улыбнулась — краешком губ, той улыбкой, которую он не умел читать. В ней было что-то от снисхождения. Или от принятия. Или от удовольствия — от того, что она наконец может смотреть на него в упор, а не через плечо. — Не следила, — сказала она. — Просто замечала. Ты не так незаметен, как тебе кажется.       Лео сжал карандаш в кармане так сильно, что грифель мог сломаться. Он чувствовал, как дерево впивается в ладонь, но не разжимал пальцев. Это было единственное, что держало его на месте — физическая боль. Маленькая. Терпимая. Настоящая. «Провал», — холодно отметил он. — «Все эти дни ты думал, что охотишься. А она знала. Она смотрела на тебя и знала. И всё равно не убежала. Не позвонила в полицию. Пришла сюда. В твою мастерскую. Добровольно». — Ты не испугалась? — спросил он вслух. — Когда поняла, что кто-то следит за тобой?       Ника на секунду задумалась. Потом покачала головой. — Нет. Я подумала: если он хотел меня обидеть, он бы сделал это раньше. В тёмном переулке. Не под красивым фонарём у моего дома. И потом, — она чуть наклонила голову, и тень упала на её лицо, разрезав его пополам — светлую и тёмную, — ты смотрел на меня не как маньяк. Ты смотрел как художник на картину, которую ещё не написал.       Лео перестал дышать на секунду.       Может быть, на две.       Он стоял, глядя на неё — на эту женщину, которая пришла в его логово, зная, кто он. Которая видела его тень у своего окна. Которая не испугалась. Которая смотрела на него сейчас спокойно, ровно, без намёка на страх.       Внутри что-то треснуло. Та самая трещина в черепе — от затылка к переносице. Только теперь из неё вытекало не безумие. Что-то другое. «Она не похожа на других», — подумал Лео. — «Совсем. Другие боялись. Другие кричали. Другие просили пощады, когда было поздно. А она стоит в моей мастерской, говорит со мной, как с равным, и даже не дрожит». — Садись, — повторил он. Голос прозвучал глуше, чем хотелось.       На этот раз Ника послушалась.       Она подошла к стулу, села. Не спросила, сколько продлится сеанс. Не спросила, больно ли будет сидеть неподвижно. Просто положила блокнот на колени — не убрала, оставила при себе. Ладонью погладила обложку. Успокаивающий жест. Или оборонный.       Лео подошёл к мольберту. Взял уголь. Поднял руку.       Холст стоял перед ним — белый, огромный, дышащий. Ника — перед ним — живая. Он вдруг остро, почти физически почувствовал, что между этими двумя белыми плоскостями ничего нет. Никакой защиты. Только он. И его желание.       Он замер. Уголь дрожал в пальцах, но не касался холста. «Рисуй», — приказал он себе. — «Просто рисуй. Как всегда. Не думай. Сначала глаза. Потом скулы. Потом рот. А потом… потом решим».       Но рука не двигалась.       Лампа гудела. Часы тикали. И где-то внизу, во дворе, старик раскуривал свою вечернюю сигарету — дешёвую, вонючую, которая отгоняла комаров и напоминала ему о молодости. Он не мог её нарисовать. Он не умел рисовать живых людей. Только мёртвых.