Последний портрет

Часть 10. Чудовище.

      Он стоял перед холстом уже десять минут. Или час. Или целую вечность.       Уголь замер в поднятой руке, не касаясь белой поверхности. Лео смотрел на Нику — на её лицо в жёлтом круге лампы, на спокойные, сложенные на блокноте пальцы. Она дышала ровно. Не двигалась. Ждала. «Просто начни, — приказал он себе в сотый раз. — Первая линия. Глаза. Скулы. Губы. Это же твоя работа. Ты делал это сотню раз».       Но рука не слушалась.       Потому что сотню раз перед ним сидели мёртвые. Или те, кто вот-вот должен был ими стать. Там, в их глазах, уже не было жизни — только пустота, которую он переносил на холст. Это было легко. Это было правильно. Это было его.       Но Ника была живой.       Она дышала. Моргала раз в минуту. Шевелила пальцами, когда думала, что он не видит. Живая. Настоящая. Слишком.       Лео опустил руку. Уголь коснулся палитры, оставив чёрный след на умбре. — Всё в порядке? — тихо спросила Ника. — Да, — ответил он слишком быстро. — Просто выбираю ракурс.       Она не поверила. Он это знал. Но она не задала лишних вопросов. Просто сидела — терпеливая, спокойная, невозмутимая. Как будто была не моделью, а судьёй, которая наблюдала за ним из-под прикрытых век.       Лео сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом развернулся и почти побежал к двери в дальнем конце мастерской — узкой, обитой ржавым железом, за которой начиналась ванная.       Он вошёл, щёлкнул выключателем. Лампа на потолке замигала, загудела и зажглась — тусклая, синеватая, враждебная.       Зеркало над раковиной ждало его.       Лео посмотрел в него и сразу захотел отвернуться.       Оттуда, из-за мутного стекла, на него смотрело не лицо — маска. Бледная, осунувшаяся, с красными глазами и чёрными провалами под ними. Скулы торчали, губы потрескались, на лбу застыли капли пота, которые он не чувствовал, пока не увидел. «Кто это?» — мелькнуло в голове. — «Это не я. Я не выгляжу так. Не должен».       Но зеркало не врало.       Лео отвернулся к крану. Рванул вентиль — слишком резко, так что ручка чуть не отломилась. Холодная вода хлынула на пальцы, обжигая холодом. Он подставил ладони под струю, набрал полные пригоршни и плеснул в лицо.       Раз. Другой. Третий.       Вода стекала по шее, за воротник, холодными змейками заползала под рубашку. Лео дышал тяжело, открытым ртом, как загнанный зверь.       Он поднял глаза к зеркалу.       Стекло запотело от холодной воды и горячего дыхания, и его лицо расплылось — белое пятно, два тёмных провала вместо глаз. Лео протянул руку, провёл ладонью по зеркалу, стирая налёт.       И замер.       Оттуда смотрело чудовище.       Он узнал его. Он видел его раньше — мельком, в отражениях чужих окон, в глазах моделей перед тем, как они переставали дышать. Оно всегда было рядом, в тени, за плечом. Но сейчас оно стояло перед ним. Внутри него. И смотрело его глазами.       Лицо чудовища было его лицом. Только старше. Злее. С глубже провалившимися щеками и глазами, в которых не осталось ничего человеческого — только голод, который нельзя утолить.       Лео опустил взгляд на свои руки. Те, что лежали на краю раковины, мокрые, с въевшейся под ногти краской — синей, чёрной, коричневой.       Руки были в крови.       Он замер, не дыша.       Кровь текла между пальцами — свежая, алая, живая. Она смывала краску, смешивалась с водой, розовыми ручейками убегала в слив. Её было много. Слишком много для того, кто только что мыл лицо. — Этого не может быть, — прошептал Лео.       Он поднёс руки к лицу. Кровь пахла железом — тем самым привкусом, который не исчезал изо рта уже несколько дней. Медный, тяжёлый запах заполнил ванную, вытесняя запах скипидара и старой краски.       Лео зажмурился. Открыл.       Кровь исчезла.       Руки были чистыми. Мокрыми, бледными, с синими полосками под ногтями. Но чистыми.       Ни капли крови. — Нет, — выдохнул он. — Нет, я видел. Я видел.       Он снова посмотрел в зеркало. Чудовище никуда не делось — оно стояло, терпеливо ждало, улыбалось кривым ртом, которого у Лео никогда не было.       И тут заговорили они.       Сначала шёпот — едва слышный, как сквозь воду. Потом громче, настойчивее, с разных сторон, из углов ванной, из сливного отверстия, из-за зеркала. — Убийца...       Один голос. Женский. Тот, первый. Которого он не помнил по имени, но помнил лицо — круглое, с веснушками, в ужасе на последнем выдохе. — Ты забрал меня. Зачем? Что я тебе сделала?       Второй. Тоже женский. Та, что позировала ему три месяца назад. Она улыбалась, когда входила. Улыбалась, когда он протягивал ей чай. Не улыбалась только в конце. — Ты не художник. Ты мясник.       Третий. Мужской. Редкий случай — Лео не любил рисовать мужчин, слишком грубые линии. Но этот сам пришёл, сам предложил себя. Сказал, что хочет оставить след в искусстве. Оставил. В прямом смысле. — Посмотри на себя, Лео. Посмотри. Кого ты видишь?       Лео зажал уши ладонями, но голоса не снаружи — они были внутри, в черепе, в позвоночнике, в каждом сантиметре кожи. Они давили, сжимали голову, как тиски, заставляли глаза слезиться, а сердце — биться в нечеловеческом ритме. — Замолчите, — прошептал он. — Замолчите. Замолчите. Замолчите. — Она следующая? — спросил мужской голос с насмешкой. — Та, в мастерской? Ты поэтому так долго? Не можешь решиться? — Она не такая, — выдавил Лео. — Все такие, — ответил женский, первый. — Я тоже думала, что я особенная. Пока ты не доказал обратное. — Она живая.       Тишина.       Голоса замолчали. И в этой тишине Лео услышал то, что боялся услышать больше всего — свой собственный голос, тихий, почти ласковый: — Ты хочешь её убить. Ты всегда хотел. С первой секунды в кафе. Ты хочешь не портрет. Ты хочешь момент, когда жизнь уходит из глаз. Это твоё наркотик. Твоё искусство. Без этого ты никто.       Лео ударил кулаком по зеркалу.       Стекло треснуло и жалобно звякнуло. Но отражение чудовища разбилось на миллион осколков, и в каждом осколке был он — искажённый, кривой, ненастоящий. Или настоящий — тот, кого он прятал годами.       Он опустился на колени. Прямо на кафельный пол, холодный, скользкий. Прислонился лбом к дверце тумбочки под раковиной. Дышал тяжело, судорожно, как человек, который тонет и уже не надеется выплыть. «Я убийца», — пронеслось в голове. Просто. Без прикрас. Без оправданий. — «Я убивал их. Несколько лет. Много. Их голоса теперь всегда со мной. Я слышу их, когда мою руки. Когда смотрю в зеркало. Когда закрываю глаза. Они не уйдут никогда».       Он поднял голову. Посмотрел на свои руки — на сгибы локтей, на запястья, где под тонкой кожей бились синие вены. Крови не было. Но он знал, что она там. Просто спряталась глубоко. — Я не хочу убивать её, — сказал он вслух, и голос прозвучал жалко, по-детски. — Я не хочу. «Тогда зачем она здесь? — спросил внутренний голос, холодный, рассудочный. — Зачем ты привёл её в мастерскую? Зачем купил карандаш? Зачем мыл пол? Ты готовился к этому. Ты всегда готовишься к этому. Не ври себе». — Потому что она… — Лео запнулся. Он не знал, как закончить. Потому что она живая? Потому что она видит его? Потому что он впервые за много лет почувствовал себя не охотником, а человеком, на которого смотрят? «Ты чудовище, Лео, — прошептал собственный голос с нежностью, от которой хотелось вырвать горло. — Чудовища не меняются. Они просто притворяются, пока не приходит время. Выбирай. Сейчас или никогда».       Он закрыл глаза.       И увидел Нику — ту, что сидела в мастерской, терпеливую, спокойную. Живую.       А потом — ту, что будет лежать на стуле с открытыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме пустоты.       И понял, что хочет и того, и другого. Одновременно. Невозможно. — Я не могу, — прошептал он в пустоту ванной. — Я не могу её нарисовать. Я не умею рисовать живых. Только мёртвых. Но если я убью её… я потеряю то, что нашёл. А если не убью… я не смогу её удержать.       Он поднялся. Колени дрожали, ноги не слушались. Он посмотрел в разбитое зеркало — в трещину, которая разделила его лицо на две половины. Одну — человеческую. Другую — чудовищную.       Лео выбрал. Не головой. Не сердцем. Чем-то третьим, что жило в нём и не имело имени.       Он вышел из ванной.